Мастер и маргарита краткое 2 3. глава

Роман М. А. Булгакова является шедевром мировой и отечественной литературы. Данное произведение осталось незаконченным, что дает возможность каждому читателю придумать свой финал, в какой-то мере почувствовав себя настоящим писателем.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1 глава. Никогда не разговаривайте с неизвестными

Очередной темой разговора между Иваном Бездомным и Михаилом Берлиозом стал Иисус Христос. Они горячо спорили, чем привлекли внимание незнакомца, решившего иметь наглость вмешаться в их диалог. Мужчина напоминал иностранца и видом и речью.

Произведение Ивана было антирелигиозной поэмой. Воланд (имя незнакомца, являющегося по совместительству самим дьяволом) попытался доказать им обратное, уверяя, что Христос существует, но мужчины оставались непреклонны в своих убеждениях.

Тогда иностранец в качестве доказательства предупреждает Берлиоза, что его ждет смерть от разлитого на трамвайных рельсах подсолнечного масла. За рулем трамвая будет девушка в красной косынке. Она и отрежет ему голову, не успев затормозить.

Понтий Пилат

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня?

«Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».

На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.

Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:

Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?

Да, прокуратор, - ответил секретарь.

Что же он?

Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, - объяснил секретарь.

Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:

Приведите обвиняемого.

И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта - ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.

Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой.

Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:

Добрый человек! Поверь мне...

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, - и так же монотонно прибавил: - Кентуриона Крысобоя ко мне.

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.

Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.

Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:

Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.

И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.

Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.

Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.

Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.

Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:

Римского прокуратора называть - игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

Я понял тебя. Не бей меня.

Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.

Мое? - торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.

Прокуратор сказал негромко:

Мое - мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.

Иешуа, - поспешно ответил арестант.

Прозвище есть?

Га-Ноцри.

Откуда ты родом?

Из города Гамалы, - ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.

Кто ты по крови?

Я точно не знаю, - живо ответил арестованный, - я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...

Где ты живешь постоянно?

У меня нет постоянного жилища, - застенчиво ответил арестант, - я путешествую из города в город.

Это можно выразить короче, одним словом - бродяга, - сказал прокуратор и спросил: - Родные есть?

Нет никого. Я один в мире.

Знаешь ли грамоту?

Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?

Знаю. Греческий.

Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.

Пилат заговорил по-гречески:

Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?

Я, доб... - тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, - я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.

Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.

Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, - говорил монотонно прокуратор, - а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.

Эти добрые люди, - заговорил арестант и, торопливо прибавив: - игемон, - продолжал: - ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта.

Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, - произнес Пилат мягко и монотонно, - за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

Нет, нет, игемон, - весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, - ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

Кто такой? - брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

Левий Матвей, - охотно объяснил арестант, - он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, - тут арестант усмехнулся, - я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово...

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

Однако, послушав меня, он стал смягчаться, - продолжал Иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать...

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата.

Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.

Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.

Да, Левий Матвей, - донесся до него высокий, мучающий его голос.

А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?

Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.

Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?

И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше...» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»

Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.

Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.

Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова.

Ну вот, все и кончилось, - говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, - и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, - арестант повернулся, прищурился на солнце, - позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.

Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.

Беда в том, - продолжал никем не останавливаемый связанный, - что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, - и тут говорящий позволил себе улыбнуться.

Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора.

Развяжите ему руки.

Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться.

Сознайся, - тихо по-гречески спросил Пилат, - ты великий врач?

Нет, прокуратор, я не врач, - ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.

Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.

Я не спросил тебя, - сказал Пилат, - ты, может быть, знаешь и латинский язык?

Да, знаю, - ответил арестант.

Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:

Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?

Это очень просто, - ответил арестант по-латыни, - ты водил рукой по воздуху, - арестант повторил жест Пилата, - как будто хотел погладить, и губы...

Да, - сказал Пилат.

Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:

Итак, ты врач?

Нет, нет, - живо ответил арестант, - поверь мне, я не врач.

Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?

Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?

О да, ты не похож на слабоумного, - тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, - так поклянись, что этого не было.

Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? - спросил, очень оживившись, развязанный.

Ну, хотя бы жизнью твоею, - ответил прокуратор, - ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? - спросил арестант, - если это так, ты очень ошибаешься.

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

Я могу перерезать этот волосок.

И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

Так, так, - улыбнувшись, сказал Пилат, - теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? - тут прокуратор указал на свиток пергамента.

Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.

У меня и осла-то никакого нет, игемон, - сказал он. - Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.

Не знаешь ли ты таких, - продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, - некоего Дисмаса, другого - Гестаса и третьего - Вар-раввана?

Этих добрых людей я не знаю, - ответил арестант.

А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

Всех, - ответил арестант, - злых людей нет на свете.

Впервые слышу об этом, - сказал Пилат, усмехнувшись, - но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, - обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: - В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?

Нет, я своим умом дошел до этого.

И ты проповедуешь это?

А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, - он - добрый?

Да, - ответил арестант, - он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.

Охотно могу сообщить это, - отозвался Пилат, - ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, - тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.

Если бы с ним поговорить, - вдруг мечтательно сказал арестант, - я уверен, что он резко изменился бы.

Я полагаю, - отозвался Пилат, - что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я.

В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо.

В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.

Оставалось это продиктовать секретарю.

Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.

Все о нем? - спросил Пилат у секретаря.

Нет, к сожалению, - неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента.

Что еще там? - спросил Пилат и нахмурился.

Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.

Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества...»

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть - и с кем?! - бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

Слушай, Га-Ноцри, - заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, - ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? - Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.

Правду говорить легко и приятно, - заметил арестант.

Мне не нужно знать, - придушенным, злым голосом отозвался Пилат, - приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.

Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.

Итак, - говорил он, - отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?

Дело было так, - охотно начал рассказывать арестант, - позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил...

Добрый человек? - спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

Очень добрый и любознательный человек, - подтвердил арестант, - он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно...

Светильники зажег... - сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали.

Да, - немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, - попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.

И что же ты сказал? - спросил Пилат, - или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? - но в тоне Пилата была уже безнадежность.

В числе прочего я говорил, - рассказывал арестант, - что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова.

На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! - сорванный и больной голос Пилата разросся.

Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.

Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.

Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.

Первым заговорил арестант:

Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.

Я думаю, - странно усмехнувшись, ответил прокуратор, - что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, - прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, - тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда - все они добрые люди?

Да, - ответил арестант.

И настанет царство истины?

Настанет, игемон, - убежденно ответил Иешуа.

Оно никогда не настанет! - вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: «Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!» Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: - Преступник! Преступник! Преступник!

Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?

Бог один, - ответил Иешуа, - в него я верю.

Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, - тут голос Пилата сел, - это не поможет. Жены нет? - почему-то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит.

Нет, я один.

Ненавистный город, - вдруг почему-то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, - если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше.

А ты бы меня отпустил, игемон, - неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, - я вижу, что меня хотят убить.

Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал:

Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись.

Игемон...

Молчать! - вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. - Ко мне! - крикнул Пилат.

И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом.

Через минуту перед прокуратором стоял Марк Крысобой. Ему прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы Иешуа Га-Ноцри был отделен от других осужденных, а также о том, чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено о чем бы то ни было разговаривать с Иешуа или отвечать на какие-либо его вопросы.

По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона.

Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый красавец со сверкающими на груди львиными мордами, с орлиными перьями на гребне шлема, с золотыми бляшками на портупее меча, в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве, в наброшенном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом легат. Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себастийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепление на площади перед гипподромом, где будет объявлен народу приговор над преступниками.

Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из римской когорты две кентурии. Одна из них, под командою Крысобоя, должна будет конвоировать преступников, повозки с приспособлениями для казни и палачей при отправлении на Лысую Гору, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же должна быть сейчас же отправлена на Лысую Гору и начинать оцепление немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны Горы, прокуратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский полк - сирийскую алу.

Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю пригласить президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой стражи Ершалаима во дворец, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми он мог говорить с президентом раньше и наедине.

Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке, когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов, стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский Иосиф Каифа.

В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и - самое главное - с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши - храмом Ершалаимским, - острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики.

Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды.

Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но Каифа вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по-гречески.

Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор.

Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи.

Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:

Синедрион просит отпустить Вар-раввана.

Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление.

Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением.

Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована.

В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри.

В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?

Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана.

Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.

И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар-раввана, - тихо сказал Каифа.

Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.

Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие... пришло бессмертие...» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке.

Хорошо, - сказал Пилат, - да будет так.

Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.

Тесно мне, - вымолвил Пилат, - тесно мне!

Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок.

Сегодня душно, где-то идет гроза, - отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в этом году!»

Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.

Что слышу я, прокуратор? - гордо и спокойно ответил Каифа, - ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?

Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку.

Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его... из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да... если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, - и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, - это я тебе говорю - Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!

Знаю, знаю! - бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: - Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

О нет! - воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. - Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!

Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:

Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? - И тут Каифа грозно поднял руку: - Прислушайся, прокуратор!

Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, - тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.

Ты слышишь, прокуратор? - тихо повторил первосвященник, - неужели ты скажешь мне, что все это, - тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с головы Каифы, - вызвал жалкий разбойник Вар-равван?

Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно:

Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать.

В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью.

Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на следующей нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас выйдет и сам, и удалился внутрь дворца.

Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошел в сад.

Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и официально осведомился у членов Синедриона о том, кого из преступников угодно оставить в живых. Получив ответ, что это - Вар-равван, прокуратор сказал:

Очень хорошо, - и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: - Пора!

Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой мраморной лестнице меж стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к дворцовой стене, к воротам, выходящим на большую, гладко вымощенную площадь, в конце которой виднелись колонны и статуи Ершалаимского ристалища.

Лишь только группа, выйдя из сада на площадь, поднялась на обширный царящий над площадью каменный помост, Пилат, оглядываясь сквозь прищуренные веки, разобрался в обстановке. То пространство, которое он только что прошел, то есть пространство от дворцовой стены до помоста, было пусто, но зато впереди себя Пилат площади уже не увидел - ее съела толпа. Она залила бы и самый помост, и то очищенное пространство, если бы тройной ряд себастийских солдат по левую руку Пилата и солдат итурейской вспомогательной когорты по правую - не держал ее.

Итак, Пилат поднялся на помост, сжимая машинально в кулаке ненужную пряжку и щурясь. Щурился прокуратор не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он не хотел почему-то видеть группу осужденных, которых, как он это прекрасно знал, сейчас вслед за ним возводят на помост.

Лишь только белый плащ с багряной подбивкой возник в высоте на каменном утесе над краем человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая волна: «Га-а-а...» Она началась негромко, зародившись где-то вдали у гипподрома, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. «Увидели меня», - подумал прокуратор. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно стала опять вырастать и, качаясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. «Это их ввели на помост... - подумал Пилат, - а стоны оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед».

Он выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама.

И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы.

Тогда Пилат набрал, сколько мог, горячего воздуха в грудь и закричал, и сорванный его голос понесло над тысячами голов:

Именем кесаря императора!

Да здравствует кесарь!

Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели хриплые арамейские слова:

Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни - повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе! Имена преступников - Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот они перед вами!

Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что они там, на месте, где им нужно быть.

Толпа ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Когда же он потух, Пилат продолжал:

Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю, в честь праздника пасхи одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь!

Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гулу идет великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и даже настало мгновение, когда Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать:

Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу...

Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что мертвый город воскреснет после произнесения имени счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут.

«Все? - беззвучно шепнул себе Пилат, - все. Имя!»

И, раскатив букву «р» над молчащим городом, он прокричал:

Вар-равван!

Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики, что в воющей толпе люди, давя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо - как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему жгучую боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой.

Он знал, что в это же время конвой ведет к боковым ступеням троих со связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза, зная, что он теперь в безопасности - осужденных он видеть уже не мог.

К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся конский топот и труба, что-то коротко и весело прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист мальчишек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую площадь, и крики «берегись!».

Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и конвой остановились.

Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по переулку под каменной стеной, по которой стлался виноград, кратчайшей дорогой проскакать к Лысой Горе.

Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, командир алы - сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко выкрикнул и выхватил из ножен меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахнулась, поднялась на дыбы. Вбросив меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в переулок, переходя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче пыли, запрыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понеслись казавшиеся особо смуглыми под белыми тюрбанами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами.

Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.

Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат двинулся дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним двинулся легат, секретарь и конвой.

Было около десяти часов утра.

Роман был написан в 1937 году Михаилом Афанасьевичем Булгаковым . Роман считается не законченным произведением, так как писатель умер, так его и не завершив. Писатель начал работать над этим произведением в 1928 году. 1966–1967 была выпущена первая публикация произведения в сокращённом виде.

Одноклассники

Описание

О романе

Этот роман является одним из лучших произведений Булгакова . В самом начале он пропитан тайной, которую читатель никак не может понять. Произведение носит мистический характер. Все, что там происходит не поддаётся никаким объяснениям. Это как раз -таки и делает этот роман замечательным.

Перед тем, как начать краткое описание содержания, нужно познакомиться с героями, участвующими в этом произведении

Главные герои:

Мессир и его команда

Второстепенные герои:

Перечислив персонажей, которые часто будут появляться в Романе, начнём читать краткое содержание онлайн.

Часть 1

Главы:

1. Никогда не разговаривайте с неизвестными.
2. Понтий Пилат.
3. Седьмое доказательство.
4. Погоня.
5. Было дело в Грибоедове.
6. Шизофрения, как и было сказано.
7. Нехорошая квартирка.
8. Поединок между профессором и поэтом.
9. Коровьевские шутки.
10. Вести из Ялты.
11. Раздвоение Ивана.
12. Чёрная магия и её разоблачение.
13. Явление Героя.
14. Слава петуху.
15. Сон Никанора Ивановича.
16. Казнь.
17. Беспокойный день.
18. Неудачливые визитёры.

Краткий пересказ по главам

1. Первая глава начинается с того, как два члена «МАССОЛИТа» Берлиоз и Иван прогуливались на Патриарших прудах. Разговор их шёл о существовании Иисуса Христа. Дело в том, что редактор дал задание Ивану на антирелигиозную тему. Иван Николаевич быстро выполнил это задание, но его поэма представила Иисуса в очень чёрных красках, и поэтому редактор требовал все переделать. Берлиоз утверждал, что Иисуса не существует и это нужно было донести в поэме.

Неожиданно в их разговор вмешался незнакомец и спросил Берлиоза, верит ли он в бога. Тот ответил, что не верит. Тогда странный незнакомец, похожий на иностранца, задаёт вопрос: кто же управляет жизнью, если бога не существует. Берлиоз ответил, что человек сам управляет своей жизнью. После этого иностранец предсказывает смерть Берлиоза от рук комсомолки и оттого, что Аннушка разольёт масло.

Иван и Бездомный начинают подозревать незнакомца в шпионаже, но тот предъявляет доказательства своей невиновности, показывая им документы. Он рассказал, что является специалистом по чёрной магии и был приглашён в Москву чтобы дать представление чёрной магии. После этого начал рассказ о Понтии Пилате, чтобы доказать существование Иисуса.

2. На суд к прокуратору Понтию Пилату приводят заключённого. Его звали Иешуа Га-Ноцри. Ему было 27 лет, он был избитым и бедно одетым. Его обвиняли в том, что он подговаривал людей уничтожить храмы. Прокуратор страдал головной болью, поэтому ему сложно было вести судебный процесс и иногда он даже не осознавал вопросы, которые он создаёт. Но Иешуа помог прокуратору каким-то невиданным чудом исцелить больную голову Пилата.

После разговора Пилата с Га-Ноцри, прокуратору очень понравился юноша и он даже попытался помочь ему. Он старается сделать так, чтобы юноша отказался от тех слов, которые ему приписывали судом. Но Иешуа не видит опасности и сознается в том, что говорил в своём доносе Иуда. А рассказывалось там о том, что Га-Ноцри выступает против власти. Прокуратору не остаётся ничего сделать, как обвинить юношу и приговорить его к смертной казни.

Но он делает ещё одну попытку спасти юношу. В разговоре с первосвященником он ходатайствует за то, чтобы из двух преступников был помилован именно Га-Ноцри. Но Каифа отказывает ему в этом и юношу окончательно приговаривают к смерти. А убийцу и разбойника Вар-раввана освобождают.

3. Дослушав рассказ незнакомца, Берлиоз сказал ему, что это не доказательства. Незнакомец,оскорбившись, сказал, что сам был при этих событиях. Спутники сразу сообразили, что иностранец спятил и лучше его не провоцировать. После Берлиоз спросил специалиста по чёрной магии, где он будет жить. На это он ответил, что будет жить в квартире Берлиоза, после этого Михаил Александрович направился к телефону, чтобы доложить о сумасшедшем гражданине. Дойдя до рельсов, он поскальзывается и падает на рельсы, где ему перерезает голову колесо трамвая, за рулём которого сидела комсомолка.

4. После неожиданной трагедии Иван слышит разговор, в котором упоминалась Аннушка, разлившая масло. Вспомнив слова незнакомца, поэт решает, что он причастен к этой смерти и решает сам провести расследование. Подойдя к скамейке, он видит, что рядом с иностранцем сидит субъект, одетый в клетчатый пиджак. Это был регент. Иван начинает допрашивать иностранца, но тот делает вид, что не понимает его. После, двое сидевших на скамейке начали быстро удаляться. Вскоре к ним присоединяется кот огромного размера. Поэт ведёт погоню, но быстро отстаёт от них.

Иван не остановился и сначала вторгся в незнакомую квартиру, вынеся оттуда образок и свечку. Затем, по непонятным причинам, он пошёл на Москву-реку. Там он снял одежду, отдал её незнакомому бородачу и начал плавать в реке. После того как он вылез на берег, обнаружилось, что его одежда пропала, а вместо этого лежали рваные кальсоны и рубаха. Он переоделся в эту одежду и отправился в ресторан «У Грибоедова » в надежде разыскать преступников.

5. Действие происходит в «Доме Грибоедова». Этот ресторан принадлежит профсоюзу «МАССОЛИТ». Быть членом этого профсоюза весьма выгодно, так как его членам предоставляется множество привилегий, можно бесплатно получить квартиру в Москве и недорого пообедать в хорошем ресторане.

В этом ресторане собрались 12 литераторов в ожидании председателя Берлиоза. И узнав о его смерти, они скорбят, но продолжается это недолго. Вскоре это событие забывается. Неожиданно в ресторане появляется Иван в разорванных кальсонах, босой, с иконкой и свечей. Он начинает искать иностранца в ресторане и обвиняет именно его в смерти Берлиоза. Все, кто были в ресторане, посчитали его психически больным и начали успокаивать. Но Иван упорно сопротивлялся и начал драку. Официантам пришлось его связать полотенцами. Вскоре его увезли в психиатрическую больницу.

6. Действие происходит в психиатрической больнице. Доктор просит, чтобы Иван рассказал всю историю. Поэт очень рад, что хоть кто-то готов его выслушать и рассказывает невероятную историю, про то, как консультант по чёрной магии подстроил смерть Берлиоза неким мистическим образом. Затем он говорит, что нужно позвонить в милицию, но его не послушали. Тогда Иван пытается бежать из больницы. Он пытается выбить стекло, но оно оказывается очень прочным. После этого его помещают в палату с диагнозом «шизофрения».

7. Следующая глава начинается с того, что директор варьете Степан Лиходеев просыпается в своей квартире с похмелья и обнаруживает рядом сидящего человека в чёрном одеянии. Эту квартиру Лиходеев делил вместе с покойным Берлиозом. У этой квартирки дурная слава - ходят слухи, что прошлые жильцы этой квартиры пропали без вести.

Вернёмся к происходящему в квартире. Человек в чёрном сказал, что является профессором чёрной магии и договорился ещё вчера с Лиходеевым, дать представление. Естественно, Лиходеев ничего не помнит, так как пил он целый день. Поэтому он решил проверить достоверность слов профессора звонком в театр. Там подтвердили слова профессора. После звонка Лиходеев обнаруживает, что рядом с незнакомцем сидит человек в клетчатом пиджаке и большой кот, который пил водку. Затем он увидел, что из зеркала вышел рыжий клыкастый карлик по имени Азазелло. Азазелло предложил выкинуть Лиходеева из Москвы. На следующий день Лиходеев просыпается на берегу Ялты.

8. К Ивану Бездомному приходят медсестры и доктор Стравинский. Он просит повторить историю и спросил Ивана, что тот будет делать когда его выпустят из лечебницы. Поэт сказал, что позвонит в милицию и расскажет все произошедшее с Берлиозом. Доктор говорит, что ему не поверят, и снова приведут сюда и поэтому ему лучше остаться здесь, отдохнуть и изложить все в письменном виде. Иван соглашается на это предложение.

9. На Никанора Ивановича Босого, председателя жилтоварищества в доме, где жил Берлиоз, оказывается серьёзное давление со стороны претендентов на квартиру. Он решает сам заглянуть туда и обнаруживает там человека, который представляется Коровьевым и сообщает что является переводчиком артиста. Затем он предлагает квартплату и взятку за аренду квартиры. Босой с радостью принимает взятку и прячет её у себя дома. Воланд сообщает, что больше не хочет видеть его здесь. Коровьев звонит в милицию и сообщает, что у Никанора Ивановича хранится в доме незаконная валюта. После этого в квартире проходит обыск и сотрудники находят у Никанора Ивановича доллары.

10. Фин. директор театра Римский и Варенуха не понимают почему Лиходеева ещё нет в театре. Но вскоре Варенухе приходит телеграмма из Ялты, где сказано, что в местное отделение пришёл человек, называющий себя Лиходеевым, и требуют подтвердить его личность в ответной телеграмме, чтобы послать его домой. Варенуха и Римский посчитали это письмо розыгрышем, так как Лиходеев звонил им 4 часа назад. За это время он не мог оказаться в Ялте. Но вскоре Варенуха решает послать ответное письмо. Идя по улице, на него нападают огромный кот и рыжий карлик. После, он оказывается в незнакомой квартире избитый. Неожиданно к нему начала приближаться рыжеволосая нагая девушка.

11. После успокоительных уколов Иван начал задумываться о том, что возможно нужно было спокойно выслушать того незнакомца и расспросить его о Понтии Пилате, а не начинать погоню. Вдруг в окне появляется незнакомец…

12. На следующий день Воланд в сопровождении Кота и Коровьева давал представления с чёрной магией. Они сделали несколько невероятных трюков, но конферансье утверждал, что это массовый гипноз. После этого Кот оторвал ему голову, но зрители пожалели его и Воланд приказал прикрутить голову на место. После этого они начали раздавать женщинам парфюм и новую одежду, взамен на их старую.

13. В палату к Бездомному попал мужчина, который называл себя мастером и в доказательство показал свою шапочку с буквой М. Он рассказал, что тоже попал сюда из-за Понтия Пилата. Оказывается, что этот роман написал сам мастер. Он рассказывает, как он писал роман и из-за критики его произведения начал сходить с ума и вскоре попал сюда. Он сказал Ивану, что незнакомец, за которым он гонялся - Сатана.

14. Действие происходит в театре. Римский видит из окна двух женщин, у которых в один момент пропала вся одежда. Эти дамы как раз переодевались на представлении Воланда. Вскоре в дверь постучал пропавший Варенуха и рассказал, что все происходившее с Лиходеевым просто шутка. Фин. директор замечает, что Варенуха очень бледный, странно себя ведёт и в конце у него не отражалась тень. После этого в окно залетела нагая женщина. Римский так испугался, что у него поседели волосы. Но вдруг раздался крик петуха, и два гостя выпрыгнули в окно и улетели.

15. На допросе Никанор Иванович рассказывает правоохранителям, что никакую валюту в доме не хранил, взятку брал, но рублями. На вопрос, как к нему попала валюта, он отвечал, что причастна нечистая сила в квартире №50. Туда вызвали наряд, но ничего не нашли, а Босого отправили в психиатрическую больницу. Там ему приснился сон, будто его снова допрашивают, но действие происходит в театре и просят его отдать всю валюту.

16. Действие происходит на Лысой горе. Иешуа везут на смертную казнь. Его распяли на кресте вместе с двумя другими преступниками. Была очень жаркая погода, которая была невыносима для бедолаг, попавших сюда. Ученик Иешуа, Левий Матвей, пытается пробраться на гору и заколоть своего учителя, чтобы избавить его от мучительной смерти. Но у него ничего не получается. Вскоре командир приказывает заколоть пленников. После этого Левий снял всех троих, а тело Иешуа похищает.

17. Бухгалтер театра Ласточкин окончательно сбит с толку. Пропали все управляющие театра, а их поиски оказываются бесполезными. По Москве ходят много странных слухов. Ласточкин решил отправиться в комиссию зрелищ и увеселений, но там он обнаруживает, что вместо председателя сидел костюм и подписывал бумаги. Напуганная секретарша рассказала, что к председателю приходил огромный кот.

После этого Ласточкин отправляется в филиал комиссии, но там происходила ещё одна странность. Некий человек в клетчатом пиджаке организовал целый кружок пения, который не замолкал целый день. После всего пережитого Ласточкин решает сдать всю выручку в финзрелищный сектор. Но вместо рублей у него оказываются доллары. Его сразу же арестовывают.

18. В Москву приезжает дядя погибшего Берлиоза. Интересно, что письмо, пришедшее к нему, было подписано самим Берлиозом. Дядя не был расстроен, что его племянник погиб. Его интересовала квартира в Москве, которая должна была достаться ему в наследство. И когда он пришёл в квартиру, то обнаружил там Коровьева, который рассказал всю историю в трагических красках. Затем с ним заговорил кот и попросил предъявить паспорт. После предъявления паспорта, Азазелло вышвыривает гостя.

Сразу после него заходит буфетчик Варьете Соков и рассказывает, что все его червонцы превратились в бумажки. Воланд озвучивает ему свои претензии, что еда была второго сорта. Буфетчик не соглашается с этим и требует, чтобы ему вернули деньги. После этого все его бумажки поменялись на червонцы. Воланд предсказал смерть буфетчику через 9 месяцев от рака печени.

Буфетчик, испугавшись высказывания в его сторону, отправился к врачу и заплатил червонцами, которые после его ухода снова превратились в бумажки.

Часть 2

Главы

1. Маргарита.
2. Крем Азазелло.
3. Полет.
4. При свечах.
5. Великий бал у Сатаны.
6. Извлечение Мастера.
7. Как прокуратор пытался спасти Иуду.
8. Погребение.
9. Конец квартиры №50.
10. Последние похождения Коровьева и Бегемота.
11. Судьба Мастера и Маргариты определенна.
12. Пора! Пора!
13. На воробьевых горах.
14. Прощание и Вечный приют.

Краткий пересказ по главам

1. Маргарита все ещё помнила Мастера и любила его. В тот день когда произошла странная история с буфетчиком, Маргарите приснился мастер. Она решает прогуляться по улицам Москвы и попадает на похороны Берлиоза. Там она знакомится с Азазелло и он предлагает ей поехать в гости к знатному иностранцу. Маргарита не соглашается. После этого Азазелло цитирует несколько строк из романа мастера. Маргарита соглашается выполнить его просьбу в надежде узнать о мастере. Азазелло даёт ей волшебный крем и инструкции.

2. Маргарита мажется кремом. После этого она начинает молодеть и приобретает способность к полётам. После этого пишет мужу прощальное письмо и улетает на глазах у горничной Наташи и соседа Николая Ивановича.

3. Став невидимой, Маргарита летает по Москве и совершает различные шалости. Вскоре её догоняет Наташа. Оказалось, что Наташа тоже помазалась этим кремом и ещё помазала соседа. В результате она превратилась в ведьму, а сосед в борова. Главная героиня искупалась в реке, а после села в поданный ей летающий автомобиль.

4. Коровьев провожает главную героиню в нехорошую квартиру и рассказывает, что в ней течёт королевская кровь, и она должна помочь провести бал. В маленькой квартирке на удивление помещается целый бальный зал. Коровьев объяснил, что это происходит за счёт пятого измерения. В спальне Маргарита познакомилась со всеми членами свиты и с самим Воландом.

5. Начинается подготовка к балу. Маргариту купают в крови и розовом масле, затем надевают на неё регалии королевы. Она стояла у лестницы и встречала давно уже мёртвых преступников. Там Коровьев рассказывает ей историю о Фриде, которая убила новорождённого, заткнув ему рот платком. С тех пор ей каждое утро приносят тот самый платок.

Бал заканчивается, Маргарита облетает залы. Воланд, которому преподносят на блюде голову Берлиоза, берёт его череп и превращает в чашу, а его отправляет в небытие. Чашу наполняют кровью барона Майгеля, которого убил Азазелло. Чашу подносят Маргарите, затем она выпивает её и бал заканчивается.

6. Маргарита опасается, что награды ей не дадут, но сама по этому поводу ничего не говорит. После этого Воланд сказал, что она правильно сделала, не просив награды. За это Воланд обещал выполнить любое желание Маргариты. Подумав, Маргарита сказала, чтобы Фриде больше не подавали платок. Воланд сказал, что это пустяковое желание, и так как она королева, сама может приказать больше не подавать платок. Тогда Маргарита сказала, чтобы ей немедленно вернули Мастера.

Мастер оказывается перед ней на стуле. Он не верит во все происходящее. Воланд, заинтересовавшись его произведением о Понтии Пилате, достаёт рукопись, которая оказывается совершенно целая. Маргарита просит, чтобы они стали жить как раньше. Воланд исполняет её волю: даёт документы Мастеру, возвращает им жилье, в котором оказывается жил «друг» Мастера Магарыч, написавший на него донос о хранении нелегальной литературы. Наташу оставили ведьмой, а Николаю Ивановичу вернули его облик. Затем появляется Варенуха и просит, чтобы его отпустили из вампиров, так как он не кровожаден.

7. Начальник тайной службы Афраний докладывает Пилату, что казнь свершилась и никаких беспокойств не наблюдается. Пилат говорит Афранию, что на Иуду совершится покушение ночью, тем самым он сам заказал убийство начальнику тайной службы.

8. Афраний навещает девушку по имени Низа, в которую влюблён Иуда. Она назначает ему свидание. Он приходит на место встречи, но там его встречают трое убийц, один из которых был Афраний. Забрав у него мешок с тридцатью серебренниками, пришёл к прокуратору и доложил, что задание выполнено и в доказательство предъявил мешок с деньгами. Вскоре прокуратор узнаёт, что тело Иешуа находится у Левия Матвея, который не хотел отдавать труп. Но узнав, что тело похоронят, смирился и явился к прокуратору. Там он сказал, что убьёт Иуду, но прокуратор сделал это за него.

9. Следование по делу нехорошей квартиры продолжается и туда наведываются сотрудники для выявления улик. Там они обнаруживают кота с примусом, он провоцирует перестрелку, но пострадавших чудом не оказывается. После этого, из примуса выливается бензин, который сам загорелся, и из квартиры вылетели 4 силуэта, один из них женский. Квартира быстро сгорает.

10. В магазине, продающем товары за валюту иностранцам, появляются Коровьев и субъект похожий на кота. Кот начинает поедать все, что находится на витрине, а Коровьев призывает всех к протесту. При появлении милиции они скрываются, устроив пожар. Затем они направляются в ресторан Грибоедов и вскоре там начинается пожар.

11. Азазелло и Воланд беседуют на террасе московского здания. Появляется Левий Матвей и говорит, что Иешуа просит подарить мастеру и Маргарите вечный покой. Воланд приказывает Азазелло все устроить.

12. Азазелло появляется в подвале возлюбленных. Перед этим они вели разговор о минувших событиях. Мастер пытается убедить Маргариту оставить его и не губить себя. Маргарита его не слушает. После прихода Азазелло все трое садятся на коней и вылетают из квартиры. Квартира загорается. По пути мастер залетел к Ивану, назвал его своим учеником и завещал написать продолжение повести.

13. Азазелло, мастер и Маргарита присоединяются к Воланду, Коровьему и Бегемоту. Мастер прощается с городом. Все готовы покинуть город.

14. Под лунным светом, герои начинают менять своё обличие. Коровьев превращается в рыцаря, на котором одеты фиолетовые доспехи, Азазелло - в пустынного демона-убийцу. Бегемот - в стройного мальчика пажа. У мастера появляется седая коса и шпоры. Своего преображения Маргарита не видит. Воланд объяснил, что сегодня особая ночь, когда сводятся все счёты.

Всадники видят перед собой Пилата с его собакой. Ему уже две тысячи лет снится один и тот же сон - как он идёт по лунной дороге навстречу к Иешуа. Мастер кричит ему, что он свободен. Пилат встаёт и идёт по лунной дороге к Иешуа. Это означает, что роман закончен. А мастера и Маргариту ждет вечный покой.

Ознакомившись с кратким содержанием романа, советуем вам читать полную версию книги, так как краткое содержание помогает представить только сюжет. В полной же версии вы ощутите всю прелесть повествования .

Пересказ

Часть I

Глава 1. Никогда не разговаривайте с неизвестными

«В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появилось двое граждан». Один из них - Михаил Александрович Берлиоз, «редактор толстого художественного журнала и председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций (Массолит). «Молодой спутник его - поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный».

Берлиоз внушает Бездомному, что написанная им по заказу поэма имеет существенный изъян. Герой поэмы, Иисус, очерченный Бездомным «очень черными красками», все же получился «ну, совершенно живой», а цель Берлиоза - доказать, что Иисуса «вовсе не существовало на свете». В разгар речи Берлиоза в пустынной аллее появился человек. «Он был в дорогом сером костюме, в заграничных туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником... По виду — лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Брюнет. Правый глаз черный, левый — почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом — иностранец». «Иностранец» вмешался в разговор, узнал, что его собеседники — атеисты и почему-то обрадовался этому. Он удивил их упоминанием, что однажды завтракал с Кантом и спорил о доказательствах бытия Бога. Незнакомец спрашивает: «Ежели Бога нет, то кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще порядком на земле?» «Сам человек и управляет», — отвечает Бездомный. Незнакомец же утверждает, что человек лишен возможности планировать даже завтрашний день: «вдруг возьмет поскользнется и попадет под трамвай». Он предсказывает Берлиозу, уверенному в том, что вечером он будет председательствовать на заседании Массолита, что заседание не состоится: «Вам отрежут голову!» И сделает это «русская женщина, комсомолка». Аннушка уже разлила масло. Берлиоз и Понырев гадают: кто же такой этот человек? Сумасшедший? Шпион? Словно услышав их, человек представляется профессором-консультантом, специалистом по черной магии. Он поманил к себе редактора и поэта и шепотом сообщил: «Имейте в виду, что Иисус существовал». Те запротестовали: «Требуется же какое-нибудь доказательство...» В ответ «консультант» начал рассказывать: «Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем...»

Глава 2. Понтий Пилат

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Понтий Пилат». У него мучительно болела голова. Ему предстояло утвердить смертный приговор Синедриона подследственному из Галилеи. Двое легионеров привели человека лет двадцати семи, одетого в старенький хитон, с повязкой на голове, со связанными за спиной руками. «Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта - ссадина с запекшейся кровью». «Так это ты подговаривал народ разрушить ершалаимский храм?» — спросил прокуратор. Арестованный начал говорить: «Добрый человек! Поверь мне...» Прокуратор перебил его: «В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно», и велел позвать Крысобоя. Вошел воин-кентурион, огромного роста широкоплечий человек. Крысобой ударил арестованного бичом, и тот мгновенно рухнул наземь. Тогда Крысобой приказал: «Римского прокуратора называть — игемон. Других слов не говорить».

Человека снова поставили перед прокуратором. Из допроса выяснилось, что его зовут Иешуа Га-Ноцри, что он не помнит своих родителей, он одинок, у него нет постоянного жилища, он путешествует из города в город, он знает грамоту и греческий язык. Иешуа отрицает, что подговаривал людей разрушить храм, рассказывает о неком Левии Матвее, бывшем сборщике податей, который после разговора с ним бросил деньги на дорогу и с тех пор стал его спутником. О храме говорил вот что: «Рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины». Прокуратор, которого мучила нестерпимая головная боль, произнес: «Зачем же ты, бродяга, смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления. Что такое истина?» И услышал: «Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти... Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет». Арестованный продолжал: «Беда в том, что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Твоя жизнь скудна, игемон». Вместо того чтобы разгневаться на дерзкого бродягу, прокуратор неожиданно приказал развязать его. «Сознайся, ты великий врач?» — спросил он. Боль отпустила прокуратора. Его все больше интересует арестованный. Он, оказывается, знает и латынь, он умен, проницателен, он ведет странные речи о том, что все люди добрые, даже такие, как жестокий Марк Крысобой. Прокуратор решил, что объявит Иешуа душевнобольным и не утвердит смертный приговор. Но тут всплыл донос Иуды из Кириафа о том, что Иешуа выступал против власти кесаря. Иешуа подтверждает: «Я говорил, что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости...» Пилат не верит своим ушам: «И настанет царство истины?» И когда Иешуа убежденно говорит: «Настанет», прокуратор кричит страшным голосом: «Оно никогда не настанет! Преступник! Преступник!»

Пилат подписывает смертный приговор и сообщает об этом первосвященнику Кайфе. По закону в честь наступающего праздника пасхи одного из двух преступников нужно отпустить. Кайфа говорит, что Синедрион просит отпустить разбойника Вар-раввана. Пилат старается убедить Кайфу помиловать Иешуа, совершившего менее тяжкие преступления, но тот непреклонен. Пилата вынужден согласиться. Его душит гнев бессилия, он даже угрожает Кайфе: «Побереги себя, первосвященник... Не будет тебе отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему». Когда на площади перед толпой он обнародовал имя помилованного — Вар-равван, ему показалось, «что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнем уши».

Глава 3. Седьмое доказательство

Редактор и поэт очнулись, когда «иностранец» закончил речь», и с удивлением увидели, что наступил вечер. Они все больше убеждаются, что «консультант» — сумасшедший. Все же Бездомный не может удержаться, чтобы не поспорить с ним: он утверждает, что и дьявола нет. Ответом ему был хохот «иностранца». Берлиоз решает позвонить куда следует. «Иностранец» вдруг страстно просит его: «Умоляю вас, поверьте хоть в то, что дьявол существует! На это существует седьмое доказательство. И вам оно сейчас будет предъявлено».

Берлиоз бежит звонить, подбегает к турникету, и тут на него налетает трамвай. Он поскальзывается, падает на рельсы, и последнее, что он видит — «совершенно белое от ужаса лицо женщины-вагоновожатой... Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило круглый темный предмет... он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза».

Глава 4. Погоня

«С Бездомным приключилось что-то вроде паралича». Он услышал, как женщины кричат о какой-то Аннушке, пролившей масло, и с ужасом вспомнил предсказание «иностранца». «С холодеющим сердцем Иван приблизился к профессору: Сознавайтесь, кто вы такой?» Но тот прикинулся непонимающим. Рядом оказался еще какой-то тип в клетчатом, похожий на регента. Иван безуспешно пытается задержать преступников, но они вдруг оказываются уже далеко от него, и с ними «неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный, как сажа, и с отчаянными кавалерийскими усами». Иван кидается вдогонку, но расстояние не сокращается. Он видит, как троица уходит врассыпную, причем кот заскакивает на заднюю дугу трамвая.

Бездомный мечется по городу, разыскивая «профессора», почему-то кидается даже в Москву-реку. Потом оказывается, что его одежда исчезла, и Иван без документов, босой, в одних кальсонах, с иконкой и свечкой, под насмешливыми взглядами прохожих трогается по городу к ресторану «Грибоедов».

Глава 5. Было дело в Грибоедове

Владел «Домом Грибоедова» Массолит, во главе которого стоял Берлиоз. «У случайного посетителя начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших на дверях: «Запись в очередь на бумагу...», «Рыбно-дачная секция», «Квартирный вопрос»... Любой понимал, «насколько хорошо живется счастливцам -членам Массолита». Весь нижний этаж был занят лучшим в Москве рестораном, открытым только обладателям «членского массолитского билета».

Двенадцать литераторов, напрасно прождав на заседании Берлиоза, спустились в ресторан. В полночь заиграл джаз, заплясали оба зала, и вдруг пронеслось страшное известие о Берлиозе. Горе и растерянность довольно быстро сменились циничным: «Да, погиб, погиб... Но мы-то ведь живы!» И ресторан зажил своей обычной жизнью. Вдруг новое происшествие: явился Иван Бездомный - известнейший поэт, в белых кальсонах, с иконой и с зажженной венчальной свечой. Он объявляет, что Берлиоза убил некий консультант. Его принимают за пьяного, думают, что у него белая горячка, не верят. Иван все больше волнуется, затевает драку, его вяжут и увозят в психиатрическую клинику.

Глава 6. Шизофрения, как и было сказано

Иван в гневе: его, здорового человека, «схватили и силой приволокли в сумасшедший дом». Сопровождавший Ивана поэт Рюхин вдруг понимает, что «никакого безумия не было у того в глазах». Иван пытается рассказать врачу, как все было, но очевидно, что выходит какая-то чушь. Он решает позвонить в милицию: «Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома». Иван взбешен, хочет уйти, но его хватают санитары и врач успокаивает уколом. Рюхин слышит заключение врача: «Шизофрения, надо полагать. А тут еще алкоголизм...»

Рюхин отправляется обратно. Его гложет обида на слова, брошенные Бездомным, о его, Рюхина, бездарности. Он признает, что Бездомный прав. Проезжая мимо памятника Пушкину, он думает: «Вот пример настоящей удачливости... Но что он сделал? Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою...»? Не понимаю!.. Повезло, повезло!» Вернувшись в ресторан, он пьет «рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть».

Глава 7. Нехорошая квартира

«Степа Лиходеев, директор театра варьете, очнулся утром у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом... Квартира № 50 давно уже пользовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией... Два года назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать». Степа застонал: он не мог прийти в себя после вчерашнего, ему мучило похмелье. Вдруг он заметил у кровати неизвестного, одетого в черное: «Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!» Но Степа не мог припомнить незнакомца. Он предложил Степе подлечиться: откуда ни возьмись появилась водка в запотевшем графине и закуска. Степе полегчало. Неизвестный представился: «Профессор черной магии Воланд» и рассказал, что вчера Степа подписал с ним контракт на семь выступлений в Варьете и что он пришел уточнить детали. Предъявил и контракт со Степиной подписью. Несчастный Степа решил, что у него провалы в памяти и позвонил финдиректору Римскому. Тот подтвердил, что черный маг вечером выступает. Степа замечает в зеркале какие-то неясные фигуры: длинного в пенсне и здоровенного черного кота. Вскоре компания расположилась вокруг Степы. «Вот как, оказывается, сходят с ума», — подумал он.

Воланд намекает, что Степа здесь лишний. Длинный клетчатый обличает Степу: «Вообще они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не смыслят. Начальству втирают очки!» В довершение всего прямо из зеркала вышел еще один тип с мерзкой физиономией: огненно-рыжий, маленький, в котелке и с торчащим изо рта клыком. Тип, которого кот назвал Азазелло, сказал: «Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы?» «Брысь!!» — вдруг рявкнул кот. «И тогда спальня завертелась вокруг Степы, и он ударился о притолоку головой и, теряя сознание, подумал: «Я умираю...»

Но он не умер. Когда он раскрыл глаза, он понял, что шумит море, он сидит на самом конце мола, что над ним голубое сверкающее небо, а сзади - белый город на горах... На молу стоял какой-то человек, курил и плевал в море. Степа стал на колени перед ним и произнес: «Умоляю, скажите, какой это город?» «Однако!» — сказал бездушный курильщик. «Я не пьян, — хрипло ответил Степа, со мной что-то случилось... я болен... Где я? Какой это город?» «Ну, Ялта...» Степа тихо вздохнул, повалился на бок, головою стукнулся о нагретый камень мола. Сознание покинуло его».

Глава 8. Поединок между профессором и поэтом

В этот же миг сознание вернулось к Ивану Николаевичу Бездомному, и он вспомнил, что находится в лечебнице. Выспавшись, Иван начал соображать яснее. Лечебница оказалась оборудованной по последнему слову техники. Когда его привели к врачам, он решил не буйствовать и не рассказывать о вчерашних событиях, а «замкнуться в гордом молчании». Пришлось ответить на некоторые вопросы врачей, которые долго обследовали его. Наконец пришел «главный» в окружении свиты в белых халатах, человек с «пронзительными глазами и вежливыми манерами». «Как Понтий Пилат!» — подумалось Ивану. Человек представился доктором Стравинским. Он ознакомился с историей болезни, перекинулся с другими врачами несколькими латинскими фразами. Иван опять вспомнил про Пилата. Иван попытался, сохраняя спокойствие, рассказать профессору о «консультанте» и его компании, убедить в том, что надо немедленно действовать, пока они не натворили новых бед. Профессор не стал спорить с Иваном, но привел такие аргументы (вчерашнее неадекватное поведение Ивана), что Иван растерялся: «Так что же делать?» Стравинский убедил Бездомного, что его вчера кто-то сильно напугал, что ему непременно нужно остаться в лечебнице, прийти в себя, отдохнуть, а ловить преступников будет милиция — надо лишь изложить на бумаге все подозрения. Доктор, долго в упор глядя в глаза Ивану, повторял: «Вам здесь помогут... все спокойно», и выражение лица Ивана вдруг смягчилось, он тихо согласился с профессором...

Глава 9. Коровьевские штуки

«Весть о гибели Берлиоза распространилась по всему дому со сверхъестественной быстротою», и председателя жилищного товарищества дома № 302-бис Никанора Ивановича Босого завалили заявлениями с претензиями на жилплощадь покойного. Замученный Никанор Иванович отправился в квартиру № 50. В пустой квартире он неожиданно обнаружил неизвестного тощего господина в клетчатом. Тощий выразил необычайную радость при виде Никанора Ивановича, представился Ко-ровьевым, переводчиком иностранного артиста Воланда, которого на время гастролей пригласил пожить в квартире директор варьете Лиходеев. Изумленный Никанор Иванович нашел у себя в портфеле соответствующее заявление от Лиходеева. Коровьев уговорил Никанора Ивановича сдать на неделю всю квартиру, т.е. и комнаты покойного Берлиоза, и посулил жилтовариществу крупную сумму. Предложение было так соблазнительно, что Никанор Иванович не устоял. Тут же был подписан контракт, получены деньги. Коровьев по просьбе Никанора Ивановича дал ему контрамарки на вечернее представление и «вложил в руку председателя толстую хрустнувшую пачку». Тот покраснел, стал отпихивать от себя деньги, но Коровьев был настойчив, и «пачка сама вползла в портфель».

Когда председатель оказался на лестнице, из спальни донесся голос Воланда: «Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?» Коровьев отозвался: «Мессир, вам стоит это приказать!...» и тут же «навертел» номер телефона: «Считаю долгом сообщить, что наш председатель спекулирует валютой... в его квартире в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге — четыреста долларов...»

Дома Никанор Иванович заперся в уборной, вытащил пачку, в которой оказалось четыреста рублей, завернул в обрывок газеты и засунул в вентиляцию. Он приготовился с аппетитом пообедать, но только выпил рюмочку, в дверь позвонили. Вошли двое граждан, прямиком отправились в уборную и вытащили из вентиляционного хода не рубли, а «неизвестные деньги». На вопрос «Ваш пакетик?» Никанор Иванович страшным голосом ответил: «Нет! Подбросили враги!» Он судорожно открыл портфель, но там не оказалось ни контракта, ни денег, ни контрамарки... «Через пять минут... председатель в сопровождении еще двух лиц проследовал прямо к воротам дома. Рассказывали, что на Никаноре Ивановиче лица не было».

Глава 10. Вести из Ялты

В это время в кабинете финансового директора Варьете находились сам Римский и администратор Варенуха. Оба были обеспокоены: Лиходеев исчез, его ждали бумаги для подписи, к тому же, кроме Лиходеева, никто не видел мага, который должен вечером выступать. Афиши были готовы: «Профессор Воланд. Сеансы черной магии с полным ее разоблачением». Тут принесли телеграмму из Ялты: «Угрозыск явился шатен ночной сорочке брюках без сапог психический назвался Лиходеевым. Молнируйте где директор Лиходеев». Варенуха ответил телеграммой: «Лиходеев в Москве». Тут же последовала новая телеграмма: «Умоляю верить брошен Ялту гипнозом Воланда», затем следующая, с образцом почерка и подписью Лиходеева. Римский и Варенуха отказывались верить: «Этого не может быть! Не понимаю!» Никакой сверхбыстрый самолет не мог доставить Степу в Ялту так молниеносно. В очередной телеграмме из Ялты была просьба выслать денег на дорогу. Римский решил отправить деньги и разобраться со Степой, который явно морочил им голову. Варенуху же с телеграммами он послал в соответствующие органы. Вдруг зазвонил телефон и «препротивный гнусавый голос» приказал Варенухе никуда не носить и никому не показывать телеграммы. Варенуха возмутился наглым звонком и заторопился.

Надвигалась гроза. По дороге его перехватил какой-то толстяк с кошачьей физиономией. Он неожиданно так ударил Варенуху по уху, что кепка слетела с головы. Так же неожиданно возникший рыжий, рот клыком, съездил администратора по другому уху. И тут же Варенуха получил третий удар, так что кровь из носу хлынула. Неизвестные выхватили из трясущихся рук администратора портфель, подхватили его и понеслись под руки с Варенухой по Садовой. Гроза бушевала. Бандиты приволокли администратора в квартиру Степы Лиходеева и бросили на пол. Вместо них в передней появилась совершенно нагая девица — рыжая, с горящими глазами. Варенуха понял, что это самое страшное из всего, что приключилось с ним. «Дай-ка я тебя поцелую», — нежно сказала девица. Варенуха лишился чувств и поцелуя не ощутил.

Глава 11. Раздвоение Ивана

Гроза все бушевала. Иван тихо плакал: попытки поэта сочинить заявление насчет страшного консультанта не привели ни к чему. Врач сделал укол, и тоска начала покидать Ивана. Он прилег и стал размышлять о том, что «в клинике очень неплохо, что Стравинский умница и знаменитость и что иметь с ним дело чрезвычайно приятно... Дом скорби засыпал...» Иван разговаривал сам с собой. То он решил, что не стоит так волноваться из-за Берлиоза, чужого, в сущности, человека, то вспомнил, что «профессор» все-таки знал заранее, что Берлиозу отрежут голову. Потом пожалел, что не расспросил «консультанта» о Понтии Пилате подробнее. Иван в полусне затих. «Сон крался к Ивану, и вдруг на балконе возникла таинственная фигура и погрозила Ивану пальцем. Иван без всякого испуга приподнялся на кровати и увидел, что на балконе находится мужчина. И этот мужчина, прижимая палец к губам, прошептал: "Тссс!"»

Глава 12. Черная магия и ее разоблачение

В Варьете шло представление. «Наступил антракт перед последним отделением. Римский сидел в своем кабинете, и по лицу его то и дело проходила судорога. К необыкновенному исчезновению Лиходеева присоединилось совершенно непредвиденное исчезновение Варенухи. Телефон молчал. В здании были испорчены все телефоны.

Прибыл «иностранный артист» в черной полумаске с двумя спутниками: длинным клетчатым в пенсне и черным жирным котом. Конферансье, Жорж Бенгальский, объявил начало сеанса черной магии. Неизвестно откуда, на сцене появилось кресло, и маг сел в него. Тяжелым басом он спросил у Коровьева, которого назвал Фаготом, значительно ли изменилось московское народонаселение, изменились ли горожане внутренне. Словно спохватившись, Воланд начал представление. Фагот-Коровьев и кот показывали фокусы с картами. Когда лента пущенных по воздуху карт оказалась проглоченной Фаготом, он объявил, что теперь эта колода находится у одного из зрителей. Изумленный зритель, действительно, обнаружил колоду у себя в кармане. Остальные засомневались, не трюк ли это с подсадным. Тогда колода карт превратилась в пачку червонцев в кармане другого гражданина. И тут из-под купола полетели бумажки, зрители стали их ловить, рассматривать на свет. Сомнений не оставалось: это были настоящие деньги.

Возбуждение возрастало. Конферансье Бенгальский попытался было встрять, но Фагот, указывая на него пальцем, сказал: «Этот мне надоел. Суется все время, куда его не спрашивают. Что бы с ним такое сделать?» «Голову оторвать» — сурово сказали с галерки. «Это идея!» — и кот, кинувшись на грудь Бенгальскому, в два поворота сорвал голову с шеи. Кровь ударила фонтанами. В зале истерически закричали. Голова прохрипела: «Доктора!» Наконец, голову, пообещавшую «не молоть всякую чушь», водворили на место. Бенгальского выпроводили со сцены. Ему сделалось худо: он все кричал, чтобы ему вернули голову. Пришлось вызвать карету скорой помощи.

На сцене чудеса продолжались: там развернулся шикарный дамский магазин, с персидскими коврами, громадными зеркалами, парижскими платьями, шляпами, туфлями и прочим в витринах. Публика не спешила. Наконец, одна дама решилась и поднялась на сцену. Рыжая девица со шрамом завела ее за кулисы, и вскоре храбрая женщина вышла в таком платье, что все ахнули. И тут прорвало, со всех сторон на сцену пошли женщины. Они оставляли за занавеской старые платья и выходили в новых. Опоздавшие рвались на сцену, хватая уже что попало. Грянул пистолетный выстрел — магазин растаял.

И тут раздался голос председателя Акустической комиссии московских театров Семплеярова, сидящего в ложе с двумя дамами: «Все-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы разоблачили технику ваших фокусов, в особенности с денежными бумажками... Разоблачение совершенно необходимо». Фагот отвечал: «Так и быть, я проведу разоблачение... Позвольте вас спросить, где вы были вчера вечером?» Лицо Семплеярова сильно изменилось. Супруга его надменно заявила, что он был на заседании комиссии, но Фагот заявил, что на самом деле Семплеяров поехал к одной артистке и провел у нее около четырех часов». Поднялся скандал. Фагот прокричал: «Вот, почтенные граждане, один из случаев разоблачения, которого так назойливо добивался Аркадий Аполлонович!» Выскочил кот и рявкнул: «Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!» Оркестр урезал какой-то ни на что не похожий по развязности марш. В Варьете началось что-то вроде столпотворения вавилонского. Сцена внезапно опустела. «Артисты» растаяли в воздухе.

Глава 13. Явление героя

«Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: «Тссс!» С балкона заглядывал бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек примерно лет тридцати восьми». Пришедший был одет в больничное. Он сел в кресло и поинтересовался, не буйный ли Иван и какова его профессия. Узнав, что Иван поэт, он огорчился: «Хороши ваши стихи, скажите сами?» «Чудовищны!» - вдруг смело и откровенно произнес Иван. «Не пишите больше!» — попросил пришедший умоляюще. «Обещаю и клянусь!» — торжественно произнес Иван. Узнав, что Иван попал сюда из-за Понтия Пилата, гость вскричал: «Потрясающее совпадение! Умоляю, расскажите!» Почему-то испытывая доверие к неизвестному, Иван все рассказал ему. Гость молитвенно сложил руки и прошептал: «О, как я угадал! О, как я все угадал!» Он открыл, что вчера на Патриарших прудах Иван встретился с сатаной и что сам он сидит здесь тоже из-за Понтия Пилата: «Дело в том, что год тому назад я написал о Пилате роман». На вопрос Ивана: «Вы — писатель?», он погрозил ему кулаком и ответил: «Я — мастер». Мастер начал рассказывать...

Он историк, работал в музеях, знает пять языков, жил одиноко. Однажды выиграл сто тысяч рублей, купил книг, нанял в переулке близ Арбата две комнаты в подвале, службу бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате. Роман подходил к концу, и тут он случайно встретил на улице женщину: «Она несла в руках отвратительные, тревожные, желтые цветы. Она обернулась и увидела меня одного. И меня поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!.. Она внезапно заговорила: «Нравятся ли вам мои цветы?» «Нет», — ответил я. Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!.. Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих... Она говорила, что вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста... И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой».

«Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны. Мастер работал лихорадочно над своим романом, и этот роман поглотил и незнакомку. Она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Роман был дописан, настал час, когда пришлось «выйти в жизнь». И вот тут случилась катастрофа. Из бессвязного рассказа стало понятно, что редактор, а за ним критики Датунский и Ариман и литератор Лаврович, члены редколлегии, роман отклонили. Началась травля мастера. В газете появилась статья «Вылазка врага», в которой предупреждалось, что автор (мастер) сделал попытку протащить в печать апологию Христа, за этой статьей последовала другая, третья...

Мастер продолжал: «Чудовищная неудача с романом как бы вынула у меня часть души... Нашла на меня тоска... Моя возлюбленная очень изменилась, похудела и побледнела». Все чаше мастер испытывал приступы страха... Однажды ночью он сжег роман. Когда роман почти догорел, пришла она, выхватила остатки из огня и сказала, что утром окончательно придет к мастеру, навсегда. Но он возразил: «Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты погибла вместе со мной». Тогда она сказала: «Я погибаю вместе с тобой. Утром я буду у тебя». Это были последние слова, которые он слышал от нее. А через четверть часа в окно постучали... Что шептал мастер на ухо Бездомному, неизвестно. Понятно лишь, что мастер оказался на улице. Идти было некуда, «страх владел каждой клеточкой тела». Так он попал в сумасшедший дом и надеялся, что она забудет о нем...

Глава 14. Слава петуху!

Финдиректор Римский слышал ровный гул: публика выходила из здания варьете. Вдруг раздался милицейский свисток, гогот, улюлюканье. Он глянул в окно: в ярком свете уличных фонарей он увидел даму в одной сорочке и панталонах фиолетового цвета, неподалеку — другую, в розовом белье. Толпа улюлюкала, дамы растерянно метались. Римский понял, что штучки черного мага продолжаются. Только он собрался позвонить куда следует, объясниться, как телефон зазвонил и развратный женский голос произнес: «Не звони, римский, никуда, худо будет...» Римский похолодел. Он уже думал только о том, как скорее уйти из театра. Пробило полночь. Раздался шорох, скрип скважины, и в кабинет вошел Варенуха. Он вел себя несколько странно. Сообщил, что Лиходеева нашли в трактире «Ялта» под Москвой и сейчас он в вытрезвителе. Варенуха сообщал столь гнусные подробности Степиного загула, что Римский перестал ему верить, и тотчас страх пополз по телу. Сознание опасности начало томить его душу. Варенуха старался закрыть лицо, но финдиректор сумел разглядеть громадный синяк у носа, бледность, вороватость и трусливость в глазах. И вдруг Римский понял, что так беспокоило его: Варенуха не отбрасывал тени! Его ударила дрожь. Варенуха же, догадавшись, что его открыли, отпрыгнул к двери и запер замок. Римский оглянулся к окну — снаружи голая девица старалась открыть задвижку. Из последних сил Римский шепнул: «Помогите...» Рука девицы покрылась трупной зеленью, удлинилась и дернула шпингалет. Римский понял, что пришла его гибель. Рама распахнулась, и в комнату ворвался запах тления...

В это время радостный неожиданный крик петуха долетел из сада. Дикая ярость исказила лицо девицы, Варенуха вслед за ней медленно вылетел в окно. Седой как снег старик, который недавно еще был Римским, подбежал к двери и кинулся по коридору, поймал на улице машину, примчался на вокзал и на курьерском ленинградском начисто пропал в темноте.

Глава 15. Сон Никанора Ивановича

Никанор Иванович тоже попал в психиатрическую лечебницу, предварительно побывав в другом месте, где у него задушевно поинтересовались: «Откуда валюту взял?» Никанор Иванович покаялся, что брал, но только советскими деньгами, кричал, что Коровьев — черт и его надо изловить. Никакого Коровьева в квартире № 50 не нашли — она была пуста. Никанора Ивановича доставили в клинику. Лишь к полуночи он уснул. Ему привиделись люди с золотыми трубами, потом театральный зал, где мужчины с бородками сидел почему-то на полу. Никанор Иванович тоже сел, и тут артист в смокинге объявил: «Следующим номером нашей программы — Никанор Иванович Босой, председатель домового комитета. Попросим!» Потрясенный Никанор Иванович неожиданно для себя стал участником какой-то театральной программы. Снилось, что его вызвали на сцену и предложили сдать валюту, а он клялся, что валюты у него нет. То же самое проделали с другим человеком, который утверждал, что всю валюту сдал. Он был немедленно разоблачен: спрятанные валюту и бриллианты выдала его любовница. Вышел артист Куролесов, прочитавший отрывки из пушкинского «Скупого рыцаря», вплоть до сцены смерти барона. После этого выступления конферансье заговорил: «...Предупреждаю вас, что и с вами случится что-нибудь в этом роде, если только не хуже, если вы не сдадите валюту!» «Поэзия ли Пушкина произвела такое впечатление или прозаическая речь конферансье, но только вдруг из зала раздался застенчивый голос: «Я сдаю валюту». Оказалось, что конферансье видит насквозь всех присутствующих и знает о них все. Но больше расстаться со своими тайными сбережениями никто не захотел. Выяснилось, что по соседству находится женский театр и там происходит то же самое...

Наконец Никанор Иванович очнулся от своего страшного сна. Пока фельдшерица делала ему укол, он горько говорил: «Нету! Нету у меня! Пусть Пушкин им сдает валюту...» Выкрики Никанора Ивановича растревожили обитателей соседних палат: в одной больной проснулся и стал искать свою голову, в другой неизвестный мастер вспомнил «горькую, последнюю в жизни осеннюю ночь», в третьей проснулся и заплакал Иван. Врач быстро успокоил всех встревоженных, и они стали засыпать. Ивану «стало сниться, что солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением...»

Глава 16. Казнь

«Солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением...» Между цепями солдат «ехали в повозке трое осужденных с белыми досками на шее, на каждой из которых было написано: «Разбойник и мятежник». За ними ехали шесть палачей. «Замыкалась процессия солдатской цепью, а за нею шло около двух тысяч любопытных, не испугавшихся адской жары и желавших присутствовать при интересном зрелище». «Опасения прокуратора насчет беспорядков, которые могли произойти во время казни в ненавидимом им городе Ершалаиме, не оправдались: никто не сделал попытки отбивать осужденных». На четвертом часу казни толпа вернулась в город: вечером наступал великий праздник Пасхи.

За цепью легионеров все-таки оставался один человек. Уже четвертый час он скрытно наблюдал за происходящим. Перед началом казни он пробовал пробиться к повозкам, но получил удар в грудь. Тогда он ушел в сторону, где никто ему не мешал. «Мучения человека были настолько велики, что временами он заговаривал сам с собой: «О, я глупец! Падаль я, а не человек». Перед ним лежал пергамент, и он записывал: «Бегут минуты, и я, Левий Матвей, нахожусь на Лысой Горе, а смерти все нет!», «Бог! За что гневаешься на него? Пошли ему смерть».

Позавчера вечером Иешуа и Левий Матвей гостили под Ер-шалаимом, и Иешуа на следующий день ушел в город один. «Зачем, зачем он отпустил его одного!» Левия Матвея поразила «неожиданная и ужасная хворь». Когда он смог добраться до Ершалаима, он узнал, что случилась беда: Левий Матвей слышал, как прокуратор объявлял приговор. Когда процессия двигалась к месту казни, его осенила гениальная мысль: пробиться к повозке, вскочить на нее, ударить Иешуа ножом в спину и тем избавить его от мучений на столбе. Хорошо бы при этом успеть заколоться самому. План был хорош, но не было ножа. Левий Матвей помчался в город, украл в хлебной лавке отточенный, как бритва, нож и побежал догонять процессию. Но он опоздал. Казнь уже началась.

И вот теперь он проклинал себя, проклинал Бога, который не посылал Иешуа смерть. Над Ершалаимом собиралась гроза. Из города прискакал гонец с какой-то вестью для Крысобоя. Он с двумя палачами поднялся к столбам. На одном столбе повешенный Гестас сошел с ума от мух и солнца. На втором Дис-мас страдал больше: его не одолевало забытье. «Счастливее был Иешуа. В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он впал в забытье. Один из палачей поднял на копье губку, смоченную водой, к губам Иешуа: «Пей!» Иешуа прильнул к губке. «Сверкнуло и ударило над самым холмом. Палач снял губку с копья. «Славь великодушного игемона!» — торжественно шепнул он и тихонько кольнул Иешуа в сердце». Точно так же он убил Дисмаса и Гестаса.

Оцепление сняли. «Счастливые солдаты кинулись бежать с холма. Тьма закрыла Ершалаим. Ливень хлынул внезапно». Левий Матвей выбрался из своего укрытия, перерезал веревки, державшие тело Иешуа, затем веревки у других столбов. Прошло несколько минут, и на вершине холма остались только два тела. «Ни Левия, ни тела Иешуа на верху холма в это время уже не было».

Глава 17. Беспокойный день

На другой день после проклятого сеанса у Варьете лепилась многотысячная очередь: все мечтали попасть на сеанс черной магии. Рассказывали бог знает что: как после окончания сеанса некоторые гражданки в неприличном виде бегали по улице и прочее в том же роде. Внутри Варьете тоже было неладно. Лиходеев, Римский, Варенуха исчезли. Прибыла милиция, стала опрашивать служащих, пустила по следу собаку. Но следствие зашло в тупик: афиши ни одной не осталось, договора в бухгалтерии нет, в бюро иностранцев ни о каком Воланде не слыхали, на квартире у Лиходеева никого не обнаружили... Выходило что-то совершенно несусветное. Срочно повесили плакат «Сегодняшний спектакль отменяется». Очередь заволновалась, но постепенно растаяла.

Бухгалтер Василий Степанович отправился в Комиссию зрелищ сдавать вчерашнюю выручку. Почему-то все таксисты, завидев его портфель, злобно глядели и уезжали из-под носа. Один таксист объяснил: в городе было уже несколько случаев, когда пассажир расплачивался с шофером червонцем, а потом этот червонец оказывался то бумажкой с нарзанной бутылки, то пчелой... «Вчера в этом Варьете какой-то гадюка-фокусник сеанс с червонцами сделал...»

В канцелярии Зрелищной комиссии царила какая-то суматоха: женщины бились в истерике, кричали и рыдали. Из кабинета председателя раздавался его грозный голос, но самого председателя не было: «за огромным письменным столом сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге». Трясясь от волнения, секретарша рассказала Василию Степановичу, что утром в приемную вошел «кот, здоровый, как бегемот», и прямо в кабинет. Развалился в кресле: «Я, говорит, с вами по дельцу пришел потолковать». Председатель нахалу ответил, что занят, а тот: «Ничем вы не заняты!» Тут терпение Прохора Петровича лопнуло: «Вывести его вон, черти б меня взяли!» И тут секретарша увидела, как кот исчез, а на месте председателя сидит пустой костюм: «И пишет, пишет! С ума сойти! По телефону говорит!»

Тут пришла милиция, и Василий Степанович поспешил удалиться. Он отправился в филиал комиссии. В здании филиала творилось невообразимое: едва кто-нибудь из служащих открывал рот, из его уст лилась песня: «Славное море, священный Байкал...» «Хор начал разрастаться, и, наконец, песня загремела во всех углах филиала». Поражало то, что хористы пели очень складно. Прохожие останавливались, удивляясь веселью, царящему в филиале. Появился доктор, а с ним милиционер. Служащих отпаивали валерьянкой, но они все пели и пели. Наконец секретарша смогла объяснить. Заведующий «страдал манией организации всякого рода кружков», «очки втирал начальству». И вот сегодня он пришел с каким-то неизвестным в клетчатых брючках и треснутом пенсне и представил его специалистом по организации хоровых кружков. В обеденный перерыв заведующий обязал всех петь. Клетчатый начал руководить хором. Грянули «Славное море». Потом тип куда-то исчез, но остановить песню уже было нельзя. Так и поют до сих пор. Подъехали грузовики, и весь состав филиала отправили в клинику Стравинского.

Наконец Василий Степанович добрался до окошечка «Прием сумм» и заявил, что хочет сдать деньги от Варьете. Но когда он распаковал пакет, «перед глазами замелькали иностранные деньги». «Вот он, один из этих штукарей из Варьете», — послышался грозный голос над онемевшим бухгалтером. И тут же Василия Степановича арестовали».

Глава 18. Неудачные визитеры

В это самое время в Москву из Киева прибыл дядя Берлиоза, Поплавский, получивший странную телеграмму: «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны пятницу, три часа дня. Приезжай. Берлиоз».

Поплавский приехал с одной целью - «квартира в Москве! Это серьезно... Нужно было унаследовать квартиру племянника». Явившись в правление, он обнаружил, что ни предателя, ни секретаря нет. Поплавский пошел в квартиру племянника. Дверь была открыта. Из кабинета вышел Коровьев. Он затрясся от слез, рассказывая, как задавило Берлиоза: «Начисто! Верите - раз! Голова — прочь!..» - и стал содрогаться в рыданиях. Поплавский спросил, не он ли послал телеграмму, но Корвьев указал на кота. Кот встал на задние лапы и раскрыл пасть: «Ну, я дал телеграмму. Дальше что?» У Поплавского закружилась голова, руки и ноги отнялись. «Паспорт!» — тявкнул кот и протянул пухлую лапу. Поплавский выхватил паспорт. Кот надел очки: «Каким отделением выдан документ?.. Ваше присутствие на похоронах отменяется! Потрудитесь уехать к месту жительства». Выбежал Азазелло, маленький, рыжий, с желтым клыком: «Возвращайся немедленно в Киев, сиди там тише воды, ниже травы и ни о каких квартирах в Москве не мечтай, ясно?» Рыжий вывел Поплавского на площадку, вытащил из его чемодана курицу и так ударил его по шее, что «все смешалось в глазах Поплавского», он полетел вниз по лестнице. Навстречу поднимался «какой-то малюсенький пожилой человек», поинтересовавшийся, где квартира № 50. Поплавский показал и решил посмотреть, что произойдет. Через некоторое время, «крестясь и что-то бормоча, пролетел человечек с совершенно безумным лицом, исцарапанной лысиной и в совершенно мокрых штанах... и вылетел во двор». Поплавский кинулся на вокзал.

Человечек был буфетчиком Варьете. Ему открыла дверь девица со шрамом, на которой ничего не было, кроме фартучка. Буфетчик, не зная, куда девать глаза, произнес: «Мне необходимо видеть гражданина артиста». Его провели в гостиную, поражавшую своим убранством. Горел камин, но вошедшего почему-то обдало погребной сыростью. Пахло крепчайшими духами и ладаном. Черный маг сидел в тени, на диване. Едва буфетчик представился, маг заговорил: «В рот ничего не возьму в вашем буфете! Брынза не бывает зеленого цвета. А чай? Это же помои!» Буфетчик начал оправдываться: «Осетрину прислали второй свежести...», на что маг отреагировал: «Свежесть бывает только одна - первая. Если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!» Расстроенный буфетчик попробовал сказать, что он пришел по другому делу. Тогда ему предложили сесть, но скамеечка подломилась, он упал и пролил на штаны красное вино. Наконец буфетчику удалось сказать, что деньги, которыми вчера расплачивались посетители, утром оказались резаной бумагой. Маг возмутился: «Это низко! Ведь вы — человек бедный? У вас сколько имеется сбережений?» Буфетчик замялся. «Двести сорок девять тысяч рублей в пяти сберкассах, — отозвался из соседней комнаты треснувший голос, — и дома под полом двести золотых десяток». На это Воланд сказал: «Ну, конечно, это не сумма, хотя, впрочем, и она, собственно вам не нужна. Вы когда умрете?» Буфетчик возмутился. Тот же дрянной голос произнес: «Умрет он через девять месяцев от рака печени в клинике Первого МГУ, в четвертой палате». Буфетчик сидел неподвижно и очень постарел... щеки обвисли, и нижняя челюсть отвалилась. Он еле выбрался из квартиры, но понял, что забыл шляпу и вернулся. Надев шляпу, он вдруг почувствовал что-то не то. Шляпа оказалась бархатным беретом. Берет мяукнул, обернулся котом и вцепился буфетчику в лысину. Вырвавшись на улицу, буфетчик кинулся к врачам. Профессор не обнаружил у него признаков рака, но велел сдать анализы. Расплатившись червонцами, обрадованный буфетчик покинул кабинет, а профессор увидел вместо червонцев винные этикетки, которые вскоре обернулись черным котенком, а потом воробьем, который нагадил в чернильницу, разбил стекло вдребезги и улетел в окно. Профессор медленно сходил с ума...

Часть II

Глава 19. Маргарита

«За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»

Возлюбленную мастера звали Маргаритой Николаевной. Она была красива и умна. Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста. Муж был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Вдвоем они занимали верх прекрасного особняка близ Арбата. Словом... она была счастлива? Ни одной минуты! Что же нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонек? Очевидно, он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не деньги. Она любила его.

Не застав мастера, она пыталась разузнать о нем, но тщетно. Она вернулась в особняк и затосковала. Она плакала и не знала, кого любит: живого или мертвого? Нужно было или забыть его, или самой умереть...

В тот самый день, когда в Москве происходила нелепая кутерьма, Маргарита проснулась с предчувствием, что сегодня наконец что-то произойдет. Во сне она впервые увидела мастера. Маргарита достала свои сокровища: фотографию мастера, лепестки засохшей розы и обгоревшие листы рукописи и стала перелистывать уцелевшие страницы: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город...»

Она вышла из дому, поехала на троллейбусе по Арбату и услышала разговор пассажиров о похоронах какого-то покойника, у которого из гроба украли голову. Ей надо было выходить, и вскоре она сидела на скамейке под Кремлевской стеной и думала о мастере. Мимо проплывала похоронная процессия. Лица у людей были странно растерянные. «Какие странные похороны, - подумала Маргарита. — Ах, право, дьяволу бы я заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет?.. Интересно знать, кого это хоронят?» «Берлиоза, председателя Массолита», — послышался голос, и удивленная Маргарита разглядела маленького рыжего человека с клыком, сидящего рядом на скамейке. Он поведал, что у покойника стащили голову и что он знает всех литераторов, идущих за фобом. Маргарита попросила показать критика Латунского, и рыжий указал на человека, похожего на патера. Неизвестный обратился к Маргарите по имени и сообщил, что послан к ней по делу. Маргарита не сразу поняла его цели. И лишь когда она услышала знакомые слова: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря...», побелела лицом и заговорила: «Вы что-нибудь знаете о нем? Он жив?» «Ну, жив, жив», - неохотно отозвался Азазелло. Он передал Маргарите приглашение от «одного иностранца», у которого она может узнать о мастере. Она согласилась: «Еду! Еду куда угодно!» Тогда Азазелло вручил ей баночку: «Вечером, ровно в половину десятого, потрудитесь, -раздевшись донага, натереть этой мазью лицо и все тело. Вам ни о чем не придется заботиться, вас доставят куда нужно». Таинственный собеседник исчез, а Маргарита торопливо побежала из Александровского сада вон.

Глава 20. Крем Азазелло

Маргарита сделала все, как велел незнакомец. Она взглянула в зеркало: на нее глядела кудрявая черноволосая женщина лет двадцати, безудержно хохочущая. Тело Маргариты потеряло вес: она подпрыгнула и повисла в воздухе. «Ай да крем!» -закричала Маргарита. Она ощутила себя свободной, свободной от всего. Она поняла, что покидает прежнюю свою жизнь навсегда. Она написала мужу записку: «Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай».

Маргарита оставила все свои наряды ополоумевшей от такой перемены домработнице Наташе и решила напоследок подшутить над соседом, Николаем Ивановичем, возвращавшимся домой. Она села на подоконник боком, лунный свет лизнул ее. Увидев Маргариту, Николай Иванович безвольно опустился на скамейку. Она заговорила с ним как ни в чем не бывало, но тот от смущения не мог выговорить ни слова. Зазвонил телефон, Маргарита схватила трубку. «Пора! Вылетайте, — заговорил Азазелло. Когда будете пролетать над воротами, крикните: «Невидима!» Полетайте над городом, попривыкнете, а затем на юг, вон из города, и прямо на реку. Вас ждут!»

Маргарита повесила трубку, и тут в соседней комнате что-то деревянно стало биться в дверь. Половая щетка влетела в спальню. Маргарита взвизгнула от восторга, вскочила на нее верхом и вылетела в окно. Николай Иванович застыл на скамейке. «Прощайте навсегда! Я улетаю! - кричала Маргарита. - Невидима! Невидима!» Она вылетела в переулок. Вслед ей полетел совершенно обезумевший вальс.

Глава 21. Полет

«Невидима и свободна!» Маргарита полетела по переулкам, пересекла Арбат, заглядывая в окна домов. Надпись на роскошном доме «Дом Драмлита» привлекла ее внимание. Она нашла список жильцов и выяснила, что ненавистный критик Латунский, погубивший мастера, живет здесь. Поднялась вверх, но на звонки в квартире никто не отвечал. Латунскому повезло, что его не оказалось дома, это спасло его от встречи с Маргаритой, «ставшей ведьмой в эту пятницу». Тогда Маргарита полетела к окнам восьмого этажа и проникла в квартиру. «Говорят, что и до сих пор критик Латунский бледнеет, вспоминая этот страшный вечер...» Маргарита разломала молотком рояль, зеркальный шкаф, открыла краны в ванной, ведрами носила воду и выливала в ящики письменного стола... Разрушение, которое она производила, доставляло ей жгучее наслаждение, но все казалось ей мало. Напоследок она разбила люстру, и все оконные стекла квартиры. Она стала крушить, и другие окна. В доме шла паника. Неожиданно дикий разгром прекратился. В третьем этаже Маргарита увидела испуганного мальчика лет четырех. «Не бойся, не бойся, маленький! — сказала она. - Это мальчишки стекла били». «А ты где, тетя?» «А меня нету, я тебе снюсь». Она уложила мальчика, убаюкала его и вылетела в окно.

Маргарита летела все выше и выше и скоро увидела, «что она наедине с летящей над нею и слева луною». Она догадалась, что летит с чудовищной скоростью: внизу мелькали огни городов, реки... Она опустилась пониже и полетела медленнее, всматриваясь в черноту ночи, вдыхая запахи земли. Вдруг мимо пролетел какой-то «сложный темный предмет»: Маргариту догнала Наташа. Она нагая летела на толстом борове, зажимавшем в передних копытцах портфель. На борове были шляпа и пенсне. Маргарита узнала Николая Ивановича. «Хохот ее загремел над лесом, смешавшись с хохотом Наташи». Наташа созналась, что намазалась остатками крема и с ней произошло то же, что с ее хозяйкой. Явившийся Николай Иванович ошалел он ее внезапной красоты и принялся соблазнять, сулить деньги. Тогда Наташа мазнула его кремом, и он обратился в борова. Наташа прокричала: «Маргарита! Королева! Упросите, чтоб меня оставили! Вам все сделают, вам власть дана!», сжала пятками бока борова и вскоре оба пропали в темноте.

Маргарита чувствовала близость воды и догадывалась, что цель близка. Она подлетела к реке и кинулась в воду. Вдоволь наплававшись в теплой воде, выбежала, оседлала щетку и перенеслась на противоположный берег. Под вербами ударила музыка: толстомордые лягушки играли на деревянных дудочках бравурный марш в честь Маргариты. Прием ей оказан был самый торжественный. Прозрачные русалки замахали Маргарите водорослями, нагие ведьмы стали приседать и кланяться придворными поклонами. «Кто-то козлоногий подлетел и припал к руке, раскинул на траве шелк, предложил прилечь и отдохнуть. Маргарита так и сделала». Козлоногий, узнав, что Маргарита прибыла на щетке, куда-то позвонил и велел прислать машину. Откуда ни возьмись явилась «буланая открытая машина», за рулем которой сидел грач. Маргарита опустилась на широкое заднее сиденье, машина взвыла и поднялась почти к самой луне. Маргарита понеслась в Москву.

Глава 22. При свечах

«После всех волшебств и чудес сегодняшнего вечера Маргарита уже догадывалась, к кому именно в гости ее везут, но это не пугало ее. Надежда на то, что там ей удастся добиться возвращения своего счастья, сделало ее бесстрашной». Вскоре грач опустил машину на совершенно безлюдное кладбище. Клык сверкнул при луне: из-за надгробия выглянул Азазелло. Он сел на рапиру, Маргарита на щетку, и вскоре оба высадились на Садовой около дома № 302-бис. Они беспрепятственно миновали охрану, выставленную милицией, и вошли в квартиру № 50. Было темно, как в подземелье. Поднялись по каким-то ступеням, и Маргарита поняла, что стоит на площадке. Огонек осветил лицо Фагота-Коровьева. Он раскланялся и пригласил Маргариту следовать за ним. Маргариту поразили размеры помещения: «Каким образом все это может втиснуться в московскую квартиру?» Очутившись в необъятном зале, Коровьев рассказал Маргарите, что ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния, или балом ста королей. Но нужна хозяйка. Она должна носить имя Маргариты и должна быть местной уроженкой. «Сто двадцать одну Маргариту обнаружили мы в Москве — ни одна не подходит! И, наконец, счастливая судьба...»

Они пошли между колоннами и очутились в небольшой комнате. Пахло серой и смолой. Маргарита узнала Азазелло, одетого во фрак. Нагая ведьма, Гелла, помешивала что-то в кастрюле. Громадный котище сидел перед шахматным столиком. На кровати сидел «тот, кого недавно бедный Иван убеждал в том, что дьявола не существует. Этот несуществующий и сидел на кровати». Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый — пустой и черный...

Наконец Воланл заговорил: «Приветствую вас, королева!.. Рекомендую вам мою свиту...» Он спросил, есть ли у Маргариты какая-нибудь печаль, отравляющая душу тоска. «Нет, мессир, ничего этого нет, — ответила умница Маргарита, - а теперь, когда я у вас, я чувствую себя совсем хорошо». Воланд показал Маргарите глобус, на котором можно было разглядеть мельчайшие подробности: где-то шла война, взрывались дома, гибли люди...

Приближалась полночь. Воланд обратился к Маргарите: «Не теряйтесь и ничего не бойтесь... Пора!»

Глава 23. Великий бал у сатаны

Маргарита смутно видела окружающее. Ее вымыли в бассейне с кровью, облили розовым маслом, до блеска растерли какими-то зелеными листьями. На ногах оказались туфли с золотыми пряжками из лепестков бледной розы, в волосах - королевский алмазный венец, на груди" — изображение черного пуделя на тяжелой цепи. Коровьев дал ей совет: «Среди гостей будут различные... но никому никакого преимущества! И еще: не пропустить никого! Хоть улыбочку, хоть поворот головы. Все, что угодно, только не невнимание».

«Бал!» — пронзительно визгнул кот. Маргарита увидела себя в тропическом лесу, его духота сменилась прохладою бального зала. Оркестр человек в полтораста играл полонез. Дирижером был Иоганн Штраус. В следующем зале стояли стены роз и камелий, между ними били фонтаны шампанского. На эстраде человек в красном фраке дирижировал джазом. Вылетели на площадку. Маргариту установили на место, под рукой у нее оказалась низкая аметистовая колонка. «Маргарита была в высоте, и из-под ног ее вниз уходила грандиозная лестница, крытая ковром». Вдруг что-то грохнуло внизу в громадном камине, и из него выскочила виселица с болтающимся на ней прахом. Прах ударился об пол, и из него выскочил черноволосый красавец во фраке. Из камина выскочил гроб, крышка отскочила; второй прах сложился в нагую вертлявую женщину... Это были первые гости; как пояснил Коровьев, господин Жак - убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик...

Один за другим из камина начали появляться другие гости, и каждый прикладывался к колену Маргариты и восхищался королевой. Среди них были отравители, убийцы, разбойники, предатели, самоубийцы, шулеры, палачи... Одна из женщин, необыкновенно красивая, тридцать лет назад убила собственного незаконнорожденного ребенка: засунула ему в рот платок и закопала в лесу. Теперь этот платок камеристка кладет ей на столик этот платок. Женщина сжигала его, топила в реке - платок каждое утро оказывался на столике. Маргарита заговорила с женщиной (ее звали Фрида): «Любите ли вы шампанское? Напейтесь сегодня пьяной, Фрида, и ни о чем не думайте».

«Маргарита ежесекундно ощущала прикосновение губ к колену, ежесекундно вытягивала вперед руку для поцелуя, лицо ее стянуло в неподвижную маску привета». Прошел час, другой... Ноги Маргариты подгибались, она боялась заплакать. В конце третьего часа поток гостей начал иссякать. Лестница опустела. Маргарита вновь оказалась в комнате с бассейном и повалилась на пол от боли в руке и ноге. Ее растерли, размяли тело, и она ожила.

Она облетела залы: в одном бесновался обезьяний джаз, в другом гости купались в бассейне с шампанским... «Во всей этой кутерьме запомнилось одно совершенно пьяное женское лицо с бессмысленными, но и в бессмысленности умоляющими глазами» —лицо Фриды. Потом Маргарита летела над адскими топками, видела какие-то темные подвалы, белых медведей, играющих на гармониках... И во второй раз силы ее стали иссякать...

В третий свой выход она оказалась в бальном зале. Пробило полночь, и она увидела Воланда. Перед ним на блюде лежала отрезанная голова. Это была голова Берлиоза с живыми, полными мысли и страдания глазами. Воланд обратился к ней: «...каждому будет дано по его вере. Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие!» И тут на блюде оказался череп на золотой ноге. Крышка черепа откинулась...

В зал вступил новый одинокий гость, барон Майгель, служащий Зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями Москвы, наушник и шпион. Он явился на бал «с целью подсмотреть и подслушать все,

что можно». В ту же минуту Майгель был застрелен, кровь брызнула, Коровьев подставил чашу под бьющую струю и передал ее Воланду. Воланд поднес чашу Маргарите и повелительно сказал: «Пей!» У Маргариты закружилась голова, ее шатнуло. Она сделала глоток, и сладкий ток побежал по ее жилам, в ушах начался звон. Ей показалось, что кричат петухи. Толпы гостей начали терять свой облик, рассыпались в прах. Все съежилось, не стало никаких фонтанов, тюльпанов и камелий. «А просто было, что было — скромная гостиная» с приоткрытой дверью. «И в эту приоткрытую дверь и вошла Маргарита».

Глава 24. Извлечение мастера

«В спальне Воланда все оказалось, как было до бала». «Ну что, вас очень измучили?» — спросил Воланд. «О нет, мессир», -ответила Маргарита чуть слышно. Воланд велел ей выпить стакан спирта: «Ночь полнолуния — праздничная ночь, и я ужинаю в тесной компании приближенных и слуг. Как чувствуете вы себя? Как прошел бал?» Коровьев затрещал: «Потрясающе! Все очарованы, влюблены... Склько такта, обаяния и шарма!» Воланд чокнулся с Маргаритой. Она покорно выпила, но ничего плохого не произошло. Вернулись силы, она почувствовала волчий голод, но опьянения не было. Вся компания принялась за ужин...

Свечи оплывали. Наевшуюся Маргариту охватило чувство блаженства. Она подумала, что близится утро, и робко сказала: «Пожалуй, мне пора...» Ее нагота вдруг стала стеснять ее. Воланд дал ей свой засаленный халат. Черная тоска как-то сразу подкатила к сердцу Маргариты. Она почувствовала себя обманутой. Никакой награды никто, по-видимому, ей не собирался предлагать, никто ее не удерживал. Идти ей было некуда. «Только бы выбраться отсюда, — подумала она, — а там уж я дойду до реки и утоплюсь».

Воланд спросил: «Может быть, что-нибудь хотите сказать на прощанье?» «Нет, ничего, мессир, — с гордостью ответила Маргарита. - Я ничуть не устала и очень веселилась на балу. Так что, если бы он продолжался еще, я охотно бы предоставила мое колено для того, чтобы к нему прикладывались тысячи висельников и убийц». Глаза ее наполнялись слезами. «Верно! Так и надо! Мы вас испытывали, - сказал Воланд, — никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут... Чего вы хотите за то, что сегодня были у меня хозяйкой?» Дух перехватило у Маргариты, и она уже хотела выговорить заветные слова, как вдруг побледнела, вытаращила глаза и заговорила: «Я хочу, чтобы Фриде перестали подавать тот платок, которым она удушила своего ребенка». Воланд усмехнулся: «Вы, судя по всему, человек исключительной доброты?» «Нет, — ответила Маргарита, — я подала Фриде твердую надежду, она верит в мою мощь. И если она останется обманутой, я не буду иметь покоя всю жизнь. Ничего не поделаешь! Так уж вышло».

Воланд сказал, что Маргарита сама может исполнить обещанное. Маргарита крикнула: «Фрида!», и когда та появилась и простерла к ней руки, сказала величественно: «Тебя прощают. Не будут больше подавать платок». Воланд повторил свой вопрос Маргарите: «Что вы хотите для себя?» И она сказала: «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию же секунду, вернули моего любовника, мастера». Тут в комнату ворвался ветер, распахнулось окно, и в ночном свете появился мастер. Маргарита подбежала к нему, целовала его в лоб, в губы, прижималась к колючей щеке... Слезы бежали по ее лицу. Мастер отстранил ее от себя и глухо сказал: «Не плачь, Марго, не терзай меня. Я тяжко болен. Мне страшно... у меня опять начались галлюцинации...»

Мастеру дали выпить — взор его стал уже не так дик и беспокоен. Он представился душевнобольным, но Маргарита вскричала: «Ужасные слова! Он мастер, мессир! Вылечите его!» Мастер понял, кто перед ним. На вопрос, почему Маргарита называет его мастером, он ответил, что написал роман о Пон-тии Пилате, но сжег его. «Этого быть не может, — ответил Воланд. — Рукописи не горят. Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман». Роман оказался в руках Воланда. Но мастер впал в тоску и беспокойство: «Нет, поздно. Ничего больше не хочу в жизни. Кроме того, чтобы видеть тебя. Но тебе опять советую — оставь меня. Ты пропадешь со мной». Маргарита ответила: «Нет, не оставлю, — и обратилась к Воланду: — Прошу опять вернуть нас в подвал в переулке на Арбате, и чтобы все стало, как было». Мастер засмеялся: «Бедная женщина! В этом подвале уже давно живет другой человек...»

И вдруг с потолка обрушился на пол растерянный гражданин в одном белье и с чемоданом. От страха он трясся и приседал. Это был Алоизий Могарыч, написавший жалобу на мастера с сообщением, что он хранит у себя нелегальную литературу, и занявший потом его комнаты. Маргарита вцепилась в его лицо ногтями, он в ужасе оправдывался. Азазелло приказал: «Вон!», и Могарыча перевернуло кверху ногами и вынесло в окно. Воланд сделал так, чтобы из лечебницы исчезла история болезни мастера, а из домовой книги — прописка Апоизия; снабдил мастера и Маргариту документами.

На прощанье решились судьбы замешанных в эту историю: Наташу, по ее просьбе, оставили в ведьмах, Николая Иваныча вернули домой, Варенуха умолил отпустить его из вампиров и обещал больше никогда не лгать и не хамить.

Мастер сказал: «У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, ничто меня вокруг не интересует, кроме нее, — он положил руку на голову Маргариты. — Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал... Роман мой мне ненавистен, я слишком много испытал из-за него». Он готов нищенствовать, надеется, что Маргарита образумится и уйдет от него. Воланд возразил: «Не думаю... А ваш роман вам принесет еще сюрпризы... Желаю вам счастья!»

Мастер и Маргарита покинули квартиру № 50 и вскоре были уже в своем подвале. Маргарита перелистывала страницы воскресшей рукописи: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город...»

Глава 25. Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Странную тучу принесло с моря к концу дня... Ливень хлынул неожиданно... Ураган терзал сад. Под колоннами дворца лежал на ложе прокуратор. Наконец он услышал долгожданные шаги, и показался человек в капюшоне с очень приятным лицом и лукавыми щелочками глаз. Прокуратор заговорил о том, что мечтает вернуться в Кесарию, что нет более безнадежного места на земле, чем Ершалаим: «Все время тасовать войска, читать доносы и ябеды», иметь дело с фанатиками, ожидающими мессию... Прокуратора интересовало, не было ли со стороны толпы попыток возмущения во время казни и давали ли осужденным напиток перед повешением на столбы. Гость, которого звали Афраний, ответил, что никаких возмущений не было и что Га-Ноцри отказался от напитка и сказал, что не винит за то, что у него отняли жизнь. Еще Га-Ноцри сказал, что «в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость». Прокуратор велел похоронить тела всех троих казненных тайно и приступил к самому деликатному вопросу. Речь шла об Иуде из Кириафа, который «деньги будто бы получил за то, что так радушно принял у себя этого безумного философа». Гость ответил, что деньги должны вручить Иуде сегодня вечером во дворце Каифы. Прокуратор попросил дать характеристику этому Иуде. Афраний рассказал: это молодой человек, очень красивый, не фанатик, имеет одну страсть — к деньгам, работает в меняльной лавке. Тогда прокуратор намеками дал понять Афранию, что Иуда должен быть зарезан этой ночью кем-то из тайных друзей Га-Ноцри, возмущенных чудовищным предательством менялы, а деньги должны быть подброшены первосвященнику с запиской: «Возвращаю проклятые деньги». Афраний принял к сведению косвенное указание прокуратора.

Глава 26. Погребение

Прокуратор как будто на глазах постарел, сгорбился, стал тревожен. Он силился понять, в чем причина его душевных мучений. Он быстро понял это, но попытался обмануть себя. Он подозвал собаку, гигантского пса Бангу, единственное существо, которое он любил. Пес понял, что хозяина постигла беда...

«В это время гость прокуратора находился в больших хлопотах». Он командовал тайной стражей прокуратора. Он распорядился послать команду для тайных похорон казненных, а сам отправился в город, разыскал женщину по имени Низа, пробыл у нее не более пяти минут и покинул дом. «Дальнейший путь его никому не известен». Женщина же заспешила, оделась и вышла из дому.

В это самое время из другого переулка вышел молодой горбоносый красавец и направился ко дворцу первосвященника Каифы. После посещения дворца человек радостно заспешил обратно. По дороге он встретил знакомую женщину. Это была Низа. Она волновала Иуду, он попытался проводить ее. Посопротивлявшись немного, женщина назначила Иуде свидание за городом, в укромном гроте и быстро ушла. Иуда загорелся от нетерпения, ноги сами понесли его из города. Вот он уже вышел за городские ворота, вот поднялся в гору... Цель Иуды была близка. Он негромко крикнул: «Низа!» Но вместо Низы двое темных фигур преградили ему дорогу и потребовали сказать, сколько денег он получил. Иуда вскричал: «Тридцать тетрадрахм! Берите все, но отдайте жизнь!» Один человек выхватил у Иуды кошель, другой ударил влюбленного под лопатку ножом. Тут же первый всадил свой нож ему в сердце. Вышел третий - человек в капюшоне. Убедившись, что Иуда мертв, он направился ко дворцу Ирода Великого, где жил прокуратор.

Понтий Пилат в это время спал. Во сне он видел, как поднимается по светящейся дороге прямо к луне в сопровождении Банги, а рядом с ним идет бродячий философ. Они спорили о чем-то сложном и важном. Ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Иешуа говорил, что трусость один из самых страшных пороков, а Пилат возражал: трусость — это самый страшный порок. Он уже был готов на все, лишь бы спасти от казни ни в чем не повинного безумного мечтателя и врача. Жестокий прокуратор от радости плакал и смеялся во вне. Тем ужаснее было пробуждение: он тут же вспомнил про казнь.

Доложили, что прибыл начальник тайной стражи. Он показал прокуратору мешок с деньгами, пропитанный кровью Иуды и подброшенный в дом первосвященника. Этот мешок вызвал большое волнение у Каифы, он немедленно пригласил Афрания, и начальник тайной стражи взялся за расследование. По намекам Афрания Пилат убедился, что его желание выполнено: Иуда мертв, Кайфа унижен, убийц не найдут. Пилат даже высказал предположение, что Иуда покончил с собой: «Я готов спорить, что через самое короткое время слухи об этом поползут по всему городу».

Оставалось второе поручение. Афраний доложил, что погребение казненных состоялось, но что третье тело нашли с трудом: некий Левий Матвей прятал его. Тела похоронили в пустынном ущелье, а Левия Матвея доставили к прокуратору. Левий Матвей «был черен, оборван, смотрел по-волчьи, походил на городского нищего». Прокуратор предложил ему сесть, но он отказался: «Я грязный». Прокуратор спросил, зачем ему был нужен нож, Левий Матвей ответил. Тогда прокуратор приступил к главному: «Покажи хартию, где записаны слова Иешуа». Левий Матвей решил, что хартию хотят отобрать, но Пилат успокоил его и стал разбирать слова, записанные Левием Матвеем на пергаменте: «Смерти нет... мы увидим чистую реку воды жизни... большего порока... трусость». Прокуратор предложил Левию Матвею службу в его богатой библиотеке, но тот отказался: «Нет, ты будешь меня бояться. Тебе не очень-то легко будет смотреть в лицо мне после того, как ты его убил». Тогда Пилат предложил ему денег, но он опять отказался. Вдруг Левий Матвей признался, что собирается зарезать сегодня одного человека, Иуду. Каково же было его удивление, когда прокуратор сказал, что Иуда уже зарезан и сделал это сам Понтий Пилат...

Глава 27. Конец квартиры № 50

В подвале наступило утро. Маргарита отложила рукопись. Душа ее находилась в полном порядке. Все было так, как будто так и должно быть. Она легла и заснула без сновидений.

Но в это время, на рассвете субботы, не спали в одном учреждении, где велось следствие по делу Воланда. Были взяты показания председателя акустической комиссии Семплеярова, некоторых дам, пострадавших после сеанса, курьера, побывавшего в квартире № 50. Квартиру тщательно обследовали, однако она оказалась пустой. Расспросили Прохора Петровича, председателя Зрелищной комиссии, который вернулся в свой костюм, как только милиция вошла в его кабинет, и даже одобрил все резолюции, наложенные его пустым костюмом.

Выходило несусветное: тысячи человек видели этого мага, а найти его никакой возможности не было. Обнаружили пропавших Римского (в Ленинграде) и Лиходеева (в Ялте), Варенуха объявился через двое суток. Удалось привести в порядок поющих «Славное море» служащих. Никанор Иванович Босой и конферансье Бенгальский, которому отрывали голову, нашлись в сумасшедшем доме. Туда же пришли допросить Ивана Бездомного.

Следователь ласково представился и сказал, что пришел потолковать о происшествиях на Патриарших прудах. Но, увы, Иванушка совершенно изменился: равнодушие чувствовалось во взгляде, его больше не трогала судьба Берлиоза. Перед приходом следователя Иван видел во сне древний город, римские кентурии, человека в белой мантии с красным подбоем, желтый холм с опустевшими столбами... Ничего не добившись, следователь ушел. В трижды проклятой квартире, несомненно, кто-то был: временами слышались звуки патефона, отвечали на телефонные звонки, но всякий раз в квартире никого не оказывалось. Допрошенные Лиходеев, Варенуха и Римский выглядели страшно напуганными и все как один умоляли заключить их в бронированные камеры. Показания Николая Ивановича дали «возможность установить, что Маргарита Николаевна, а равно также и ее домработница Наташа исчезли без всякого следа». В городе возникали и расплывались совершенно невозможные слухи.

Когда большая компания мужчин в штатском, разделившись, окружала квартиру № 50, Коровьев и Азазелло сидели в столовой. «А что это за шаги такие на лестнице», — спросил Коровьев. «А это нас арестовывать идут», — ответил Азазелло. Открылась дверь, по всем комнатам мгновенно рассыпались люди, но нигде никого не нашли, только в гостиной на каминной полке сидел громадный черный кот. Он держал в лапах примус. «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус», — недружелюбно насупившись, проговорил кот. Взвилась шелковая сеть, но бросавший ее почему-то промахнулся и разбил кувшин. «Ура!» — заорал кот и выхватил из-за спины браунинг, но его опередили: выстрел маузера сразил кота, он шлепнулся вниз и слабым голосом сказал, раскинувшись в кровавой луже: «Все кончено, отойдите от меня на секунду, дайте мне попрощаться с землей... Единственно, что может спасти смертельно раненого кота, это глоток бензина...» Он приложился к отверстию примуса и хлебнул бензину. Тотчас кровь перестала струиться. Кот вскочил живой и бодрый и в мгновение ока оказался высоко над вошедшими, на карнизе. Карниз сорвали, но кот уже был на люстре. Прицелившись, летая, как маятник, он открыл стрельбу. Пришедшие метко стреляли в ответ, но никто не оказался не только убит, но даже ранен. На лицах появилось выражение полного недоумения. Был брошен аркан, люстра сорвалась, а кот переместился опять под потолок: «Я совершенно не понимаю причин такого резкого обращения со мной...» Раздались и другие голоса: «Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора». Кот произнес: «Извините, не могу больше беседовать, нам пора». Он плеснул вниз бензином, и этот бензин сам собой вспыхнул. Загорелось необыкновенно быстро и сильно. Кот прыгнул в окно, взобрался на крышу и скрылся. Квартира полыхала. Вызвали пожарных. «Мечущиеся во дворе люди видели, как вместе с дымом из окна пятого этажа вылетели три темных, как показалось, мужских силуэта и один силуэт обнаженной женщины».

Глава 28. Последние похождения Коровьева и Бегемота

Через четверть часа после пожара на Садовой у магазина на Смоленском рынке появился гражданин в клетчатом и с ним черный крупный кот. Швейцар преградил было дорогу: «С котами нельзя!», но тут же увидел толстяка с примусом, действительно смахивающего на кота. Эта парочка сразу не понравилась швейцару. Коровьев стал громко расхваливать магазин, затем направился в отдел гастрономии, потом к кондитерскому и предложил своему спутнику: «Кушай, Бегемот». Толстяк взял свой примус под мышку и принялся уничтожать мандарины прямо с кожурой. Продавщицу обуял ужас: «Вы с ума сошли! Чек подавайте!» Но Бегемот выдернул из горы шоколадных плиток нижнюю и с оберткой отправил в рот, затем запустил лапу в бочку с селедкой и проглотил парочку. Заведующий магазином вызвал милицию. Пока она не появилась, Коровьев и Бегемот спровоцировали скандал и драку в магазине, а затем коварный Бегемот окатил из примуса прилавок бензином, и он вспыхнул сам собой. Продавщицы завизжали, публика шарахнулась из кондитерского отдела назад, зазвенели и посыпались стекла в зеркальных дверях, а оба негодяя куда-то девались...

Ровно через минуту они оказались около писательского дома. Коровьев мечтательно произнес: «Приятно думать, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов... Удивительных вещей можно ожидать в парниках этого дома, объединившего под своею кровлей несколько тысяч сподвижников, решивших беззаветно отдать свою жизнь на служение Мельпомене, Полигимнии и Талии...» Они решили перед дальнейшим путешествием закусить в ресторане «Грибоедов», но у входа были остановлены гражданкой, которая потребовала у них удостоверения. «Вы - писатели?» «Безусловно, — с достоинством ответил Коровьев. — Чтобы убедиться в том, что Достоевский — писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение?» «Вы не Достоевский... Достоевский умер!» — сказала сбитая с толку гражданка. «Протестую! — горячо воскликнул Бегемот. — Достоевский бессмертен!»

Наконец шеф ресторана, Арчибальд Арчибальдович велел не только пропустить сомнительных оборванцев, но и обслужить их по высшему классу. Сам он вился вокруг парочки, всячески стараясь угодить. Арчибальд Арчибальдович был умен и наблюдателен. Он сразу догадался, кто его посетители, и ссориться с ними не стал.

На веранду стремительно вышли трое мужчин с револьверами в руках, передний крикнул звонко и страшно: «Ни с места!» и все трое открылди стрельбу, целясь в голову Коровьеву и Бегемоту. Оба сейчас же растаяли в воздухе, а из примуса ударил столб огня. Огонь поднялся до самой крыши и пошел внутрь писательского дома...

Глава 29. Судьба мастера и Маргариты определена

На каменной террасе одного из самых красивых московских зданий сидели Воланд и Азазелло, оба одетые в черное. Они наблюдали за пожаром в Грибоедове. Воланд обернулся и увидел, как к ним подходит оборванный, мрачный человек в хитоне. Это был бывший сборщик податей, Левий Матвей: «Я к тебе, дух зла и повелитель теней». Он не стал здороваться с Волан-дом: «Я не хочу, чтобы ты здравствовал», на что тот усмехнулся: «Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?» Левий Матвей сказал: «Он прислал меня... Он прочитал сочинение мастера и просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем». «А что же вы не берете его к себе, в свет?» - спросил Воланд. «Он не заслужил света, он заслужил покой», — печально сказал Левий.

Воланд отправил Азазелло исполнить просьбу, а перед ним уже стояли Коровьев и Бегемот. Они наперебой рассказывали о пожаре в Грибоедове — здание сгорело дотла неизвестно почему: «Не постигаю! Сидели мирно, совершенно тихо, закусывали... И вдруг - трах, трах! Выстрелы...» Воланд остановил их болтовню, поднялся, подошел к балюстраде и долго молча глядел вдаль. Потом сказал: «Сейчас придет гроза, последняя гроза, она довершит все, что нужно довершить, и мы тронемся в путь».

Вскоре тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город. Все пропало, как будто этого никогда не было на свете. Потом город потряс удар. Он повторился, и началась гроза.

Глава 30. Пора! Пора!

Мастер и Маргарита оказались в своем подвале. Мастеру не верится, что они вчера были у сатаны: «Теперь вместо одного сумасшедшего двое! Нет, это черт знает что такое, черт, черт!» Маргарита отвечает: «Ты сейчас невольно сказал правду, черт знает, что такое, и черт, поверь мне, все устроит! Как я счастлива, что вступила с ним в сделку! Придется вам, мой милый, жить с ведьмой!» «Меня похитили из лечебницы, вернули сюда... Предположим, что нас не хватятся... Но скажи мне, чем и как мы будем жить?» В этот момент в оконце показались тупоносые ботинки и голос сверху спросил: «Алоизий, ты дома?» Маргарита подошла к окну: «Алоизий? Его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?» В то же мгновение человек за окном исчез.

Мастер все же не верит, что их оставят в покое: «Опомнись! Зачем тебе ломать свою жизнь с больным и нищим? Вернись к себе!» Маргарита покачала головой: «Ах ты, маловерный, несчастный человек. Я из-за тебя всю ночь вчера тряслась нагая, я потеряла свою природу и заменила ее новой, я выплакала все глаза, а теперь, когда обрушилось счастье, ты меня гонишь?» Тогда мастер вытер глаза и сказал твердо: «Довольно! Ты меня пристыдила. Я никогда больше не допущу малодушия... Я знаю, что мы оба жертвы своей душевной болезни... Ну что же, вместе и понесем ее».

В оконце послышался голос: «Мир вам!» — это пришел Азазелло. Он посидел немного, выпил коньяку и наконец сказал: «А уютный подвальчик! Один только вопрос, что в нем делать, в этом подвальчике?.. Мессир приглашает вас сделать небольшую прогулку... Он прислал вам подарок - бутылку вина. Это то самое вино, которое пил прокуратор Иудеи...» Все трое сделали по большому глотку. «Тотчас предгрозовой свет начал гаснуть в глазах мастера, дыхание его перехватило, он почувствовал, что настает конец». Смертельно побледневшая Маргарита, простирая к нему руки, сползала на пол... «Отравитель...» — успел крикнуть мастер.

Азазелло начал действовать. Через несколько мгновений он был в особняке, в котором жила Маргарита Николаевна. Он видел, как мрачная, дожидающаяся своего мужа женщина внезапно побледнела, схватилась за сердце и упала на пол... Через мгновение он опять был в подвале, разжал зубы отравленной Маргариты и влил туда несколько капель того же вина. Маргарита пришла в себя. Так же он оживил и мастера. «Нам пора, — сказал Азазелло. — Уже гремит гроза... Прощайтесь с подвалом, прощайтесь скорее».

Азазелло вытащил из печки горящую головню и поджег скатерть. Мастер и Маргарита включились в начатое. «Гори, прежняя жизнь!.. Гори, страдание!» Все трое вместе с дымом выбежали из подвала. Трое черных коней храпели во дворике, взрывали фонтанами землю. Вскочив на коней, Азазелло, мастер и Маргарита взвились к тучам. Они пролетели над городом. Над ними вспыхивали молнии. Оставалось попрощаться с Иваном. Подлетели к клинике Стравинского, вошли к Иванушке, невидимые и незамеченные. Иван не удивился, а обрадовался: «А я все жду, жду вас... Я ведь слово свое сдержу, стишков больше писать не буду. Меня теперь другое интересует... Я туг пока лежал, очень многое понял». Мастер взволновался: «А вот это хорошо... Вы о нем продолжение напишите!» Пора было улетать. Маргарита на прощание поцеловала Ивана: «Бедный, бедный... все у вас будет так, как надо... вы уж мне поверьте». Мастер чуть слышно сказал: «Прощай, ученик!» — и оба растаяли...

Иванушка впал в беспокойство. Он позвал фельдшерицу и спросил: «Что там, рядом, в сто восемнадцатой комнате сейчас случилось?» «В восемнадцатой? — переспросила Прасковья Федоровна, и глаза ее забегали. - А ничего там не случилось...» Но Ивана нельзя было обмануть: «Вы лучше прямо говорите. Я ведь через стену все чувствую». «Скончался сосед ваш сейчас», - прошептала она. «Я так и знал! — ответил Иван. — Я уверяю вас, что сейчас в городе еще скончался один человек. Я даже знаю кто - это женщина».

Глава 31. На Воробьевых горах

Грозу унесло, и стояла в небе разноцветная радуга, пила воду из Москвы-реки. На высоте виднелись три силуэта: Воланда, Коровьева и Бегемота. Возле них опустился Азазелло с мастером и Маргаритой. «Пришлось вас побеспокоить, — заговорил Воланд, - но не думаю, чтоб вы об этом пожалели... Попрощайтесь с городом. Нам пора».

Мастер побежал к обрыву, холма: «Навсегда! Это надо осмыслить». Щемящая грусть сменилась сладковатой тревогой, волнение перешло в чувство глубокой и кровной обиды. Она сменилась горделивым равнодушием, а оно — предчувствием постоянного покоя...

Бегемот прервал молчание: «Разрешите мне, мэтр, свистнуть перед скачкой на прощание». «Ты можешь испугать даму», -ответил Воланд. Но Маргарита попросила: «Разрешите ему свистнуть. Меня охватила грусть перед дальней дорогой. Не правда ли, она вполне естественна, даже тогда, когда человек знает, что в конце этой дороги его ждет счастье?»

Воланд кивнул Бегемоту, тот вложил пальцы в рот и свистнул. У Маргариты зазвенело в ушах, конь вздыбился, посыпались сухие сучья с деревьев, у пассажиров в речном трамвайчике снесло несколько кепок в воду. Коровьев тоже решил свистнуть. Маргариту вместе с конем бросило саженей на десять в сторону, рядом с ней вырвало с корнем дуб, вода в реке вскипела, на противоположный берег вынесло речной трамвай.

«Ну, что же, — обратился Воланд к мастеру. - Все счеты оплачены? Прощание свершилось?.. Пора!!» Кони рванулись, и всадники поднялись вверх и поскакали. Маргарита обернулась: город ушел в землю и оставил по себе только туман».

Глава 32. Прощение и вечный приют

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля!.. Кто много страдал перед смертью, тот это знает. И он без сожаления покидает туманы земли, он отдается с легким сердцем в руки смерти...»

Волшебные кони утомились и несли своих всадников медленно. Ночь густела, летела рядом... Когда же навстречу начала выходить багровая и полная луна, все обманы исчезли, утонула в туманах колдовская нестойкая одежда. Коровьев-Фагот обратился темно-фиолетовым рыцарем с мрачнейшим, никогда не улыбающимся лицом... Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота. Тот, кто был котом, оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом в мире. Луна изменила и лицо Азазелло: оба глаза стали одинаковыми, пустыми и черными, а лицо белым и холодным — это был демон-убийца. Воланд летел тоже в своем настоящем обличье... Так летели в молчании долго. Остановились на каменистой плоской вершине. Луна заливала площадку и освещала белую фигуру человека в кресле и лежащую рядом громадную собаку. Человек и собака неотрывно смотрели на луну.

«Ваш роман прочитали, - обратился Воланд к мастеру, - и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен». Вот ваш герой. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но в полнолуние его терзает бессонница. Когда он спит, видит одно и то же: он хочет пойти по лунной дороге с Га-Ноцри, но никак не может, приходится разговаривать с самим собой. Он говорит, что ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу, что охотно поменялся бы участью с бродягой Левием Матвеем. Воланд снова обратился к мастеру: «Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одною фразой!» И мастер крикнул так, что эхо запрыгало по горам: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!» Проклятые скалистые горы упали. Протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней побежал пес, а затем и сам человек в белом плаще с кровавым подбоем.

Воланд направил мастера по дороге, где их с Маргаритой ждал дом под вишнями. Сам он со своей свитой кинулся в провал и пропал. Мастер и Маргарита увидели рассвет. Они шли через каменистый мостик, перекинутый через ручей, по песчаной дороге, наслаждались тишиной. Маргарита говорила: «Смотри, вон впереди твой вечный дом. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград... Ты будешь засыпать с улыбкой на губах, станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я». Мастеру казалось, что ее слова струятся, как ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами, стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, прощенный в ночь на воскресение жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат.

Эпилог

Что же было дальше в Москве? В течение долгого времени шел тяжелый гул самых невероятных слухов о нечистой силе. «Культурные люди стали на точку зрения следствия: работала шайка гипнотизеров и чревовещателей». Следствие продолжалось долго. Пострадали, уже после исчезновения Воланда, сотни черных котов, которых бдительные граждане истребляли или притаскивали в милицию. Произошло несколько арестов: задержанными были люди с фамилиями, похожими на Воланда, Коровьева... В общем, было большое брожение умов...

Прошло несколько лет, и граждане стали забывать произошедшее. Многое изменилось в жизни тех, кто пострадал от Воланда и его присных. Жор Бенгальский поправился, но службу в Варьете вынужден был покинуть. Варенуха приобрел всеобщую популярность и любовь за свою невероятную отзывчивость и вежливость. Степа Лиходеев стал заведовать гастрономом в Ростове, стал молчалив и сторонится женщин. Римский уволился из Варьете, поступил в театр детских кукол. Семплеяров стал заведующим грибнозаготовочным пунктом. Никанор Иванович Босой возненавидел и театр, и поэта Пушкина, и артиста Куролесова... Впрочем, все это Никанору Ивановичу приснилось.

Так, может быть, не было и Алоизия Могарыча? О нет! Этот не только был, но и сейчас существует, и именно в той должности, от которой отказался Римский, - в должности финдирек-тора Варьете. Алоизий был чрезвычайно предприимчивым. Через две недели он жил уже в прекрасной комнате в Брюсовом переулке, а через несколько месяцев — уже сидел в кабинете Римского. Варенуха шепчет иногда в интимной компании, что «такой сволочи, как Алоизий, он будто бы никогда не встречал и что будто бы от этого Алоизия он ждет всего, чего угодно».

«Затянулись правдиво описанные в этой книге происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не у всех!» Каждый год в весеннее полнолуние под вечер появляется на Патриарших прудах человек лет тридцати. Это — сотрудник Института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев. Он всегда садится на ту самую скамейку... Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Знает, что в молодости стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился и вылечился. Но лишь только приближается полнолуние, он становится беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон. Сидя на скамейке, он разговаривает сам с собой, курит... потом идет в арбатские переулки, к решетке, за которой пышный сад и готический особняк. Он видит всегда одно и то же: сидящего на скамеечке пожилого и солидного человека с бородкой, в пенсне, с чуть поросячьими чертами лица, с устремленными к луне глазами.

Домой профессор возвращается совсем больной. Его жена притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ложиться спать. Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с мучительным криком, начнет плакать и метаться. После укола он будет спать со счастливым лицом... Он видит безносого палача, который колет в сердце привязанного к столбу Гестаса... После укола все меняется: от постели к окну протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с кровавым подбоем. На пути к луне с ним рядом идет молодой человек в разорванном хитоне... За ними — гигантский пес. Идущие о чем-то разговаривают, спорят. Человек в плаще говорит: «Боги, боги! Какая пошлая казнь! Но ты мне скажи, ведь ее не было, скажи, не было?» И спутник отвечает: «Ну, конечно, не было, это тебе померещилось». Лунный путь вскипает, лунная река разливается, в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит за руку пугливо озирающегося человека. Это - номер сто восемнадцатый, ночной гость Ивана. Иван Николаевич протягивает руки: «Так, стало быть, этим и кончилось?» и слышит ответ: «Этим и кончилось, мой ученик». Женщина подходит к Ивану: «Все кончилось и все кончается... И я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо».

Она уходит со своим спутником к луне, в комнате начинается лунное наводнение, свет качается... Вот тогда и спит Иван со счастливым лицом. «Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым. Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не потревожит никто: ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат».

Глава VIII. ПОЕДИНОК МЕЖДУ ПРОФЕССОРОМ И ПОЭТОМ

И в это же время, то есть около половины двенадцатого дня, Иван Николаевич Бездомный проснулся после глубокого и продолжительного сна. После некоторых усилий он вспомнил, что находится в лечебнице. Вошла женщина, поздоровалась, подняла штору на окне и пригласила Ивана в ванну. Ванна была роскошная. Женщина похвасталась, что такого оборудования, как в их клинике, нет нигде и за границей. Каждый день интуристы бывают. При последнем слове Ивану тут же вспомнился вчерашний консультант, и он чуть не начал рассказывать про Понтия Пилата, но вовремя сдержался. Ивану выдали белье и пижаму и повели по пустому коридору в громаднейших размеров кабинет, наполненный всяческим оборудованием. В кабинете было трое - две женщины и один мужчина, все в белом. У Ивана было три пути. Первый: кинуться на все эти лампы и замысловатые вещицы и перебить все кчертовой бабушке в знак протеста. Но сегодняшний Иван был уже не тот, что вчера, и сообразил, что таким путем он попадет в буйные. Был второй путь: немедленно начать рассказ о консультанте и Понтии Пилате. Однако вчера он убедился, что этому рассказу не верят или понимают его как-то извращенно. Оставался третий путь: замкнуться в гордом молчании. Но это не получилось. У Ивана выспросили все с самого детства и до вчерашнего дня, заодно проводя с ним всяческие медицинские манипуляции. Оказавшись снова в своей комнате и пообедав, Иван решил дожидаться главного в этом учреждении. Вот ему-то он все и расскажет. Главный действительно пришел в сопровождении многочисленной свиты. “Доктор Стравинский”, - представился он. Во время его разговора со свитой на непонятном языке Иван уловил-таки одно - “шизофрения”, уже произнесенное вчера проклятым иностранцем. Значит, он и это знал! Иван стал рассказывать доктору Стравинскому вчерашнюю историю про таинственную личность, знавшую заранее о смерти Берлиоза и о том, что Аннушка пролила масло, на котором Берлиоз и поскользнулся. Этот консультант был лично на балконе у Понтия Пилата... Его надо арестовать. Профессор выпустит Ивана, пусть идет в милицию. А к себе в квартиру он не хочет зайти? Нет, Иван пойдет прямо в милицию. Значит, через два часа он снова окажется здесь. Ведь если он явится в милицию в кальсонах (а больничную одежду при выписке у него заберут) и скажет то, что он уже не раз говорил, то очень скоро снова окажется здесь. Профессор Стравинский настойчиво советует Ивану успокоиться и обо всем написать. Заодно он его гипнотизирует.

Глава IX. КОРОВЬЕВСКИЕ ШТУЧКИ
“Никанор Иванович Босой, председатель жилищного товарищества дома № 302-бис по Садовой улице в Москве, где проживал покойный Берлиоз, находился в страшнейших хлопотах, начиная с предыдущей ночи со среды
на четверг”.
В полночь его подняла с постели комиссия под руководством Желды-бина, сообщила о смерти Берлиоза и вместе с ним отправилась в квартиру № 50. Там никого не было. Опечатали рукописи и вещи покойного, а три комнаты, которые он занимал, перешли в распоряжение жилтоварищества. С сверхъестественной быстротой весть о гибели Берлиоза распространилась по всему дому, и с самого утра в четверг Босому стали звонить, потом являться лично. У всех была крайняя необходимость получить опустевшие комнаты. Никанора Ивановича вызывали в переднюю его квартиры, брали за рукав, что-то шептали, подмигивали и обещали не остаться в долгу. Ника-нор Иванович пустился в бега. Увидев, что повсюду его поджидают, он решил укрыться в пятидесятой квартире.
Отдышавшись на площадке, тучный Никанор Иванович позвонил, но ему никто не открыл. Тогда он открыл дверь имевшимся у него как у председателя жилтоварищества дубликатом ключа и вошел внутрь. Он позвал Труню - в ответ молчание. Тогда он снял печать с двери кабинета, шагнул внутрь - ив изумлении застыл на месте. За столом сидел тощий, длинный гражданин в клетчатом пиджаке и в пенсне... Суетливо вскочив и задушевно разговаривая с Никанором Ивановичем, неизвестный заявил, что фамилия его Коровьев, состоит он переводчиком при особе иностранца, имеющего резиденцию в этой квартире. Никанор Иванович открыл рот. Переводчик объяснил, что иностранный артист господин Воланд приглашен директором Варьете Степаном Богдановичем Лиходеевым провести время своих гастролей, примерно недельку, у него в квартире, о чем еще вчера написал Никанору Ивановичу, поскольку сам отбыл в Ялту. Никанор Иванович с недоумением открыл портфель и обнаружил там письмо Лиходеева. Коровьев спросил, не согласится ли жилтоварищество предоставить господину Воланду на время гастролей и три комнаты покойного Берлиоза, за хорошую плату. Никанор Иванович позвонил в интуристовское бюро и с необыкновенной быстротой все было улажено. Коровьев написал в двух экземплярах контракт, сбегал в спальню и вернулся с подписью артиста-иностранца. Никанор Иванович взялконтракт, деньги и паспорт иностранца для временной прописки и положил в портфель, выпросив еще и контрамарку для себя и супруги. Напоследок переводчик ловко сунул председателю толстую хрустнувшую пачку.
Как только он ушел, из спальни донесся низкий голос: “Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?” - “Мессир, вам стоит это приказать!..” -отозвался откуда-то Коровьев, но не дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.
Он набрал какой-то номер и плаксиво сообщил, что Никанор Иванович Босой спекулирует валютой. В данный момент у него в квартире № 35 в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге четыреста долларов. “Говорит жилец из квартиры № 11 Тимофей Квасцов. Заклинаю держать в тайне мое имя”.
А тем временем Никанор Иванович, запершись на крючок в уборной, завернул четыреста рублей в газету и засунул в вентиляционный ход. Через несколько минут в дверь постучали. Вошли двое граждан. Первый показал документик, а второй проследовал прямехонько в уборную, где и достал сверток. Но в нем оказались не рубли, а неизвестные деньги, не то синие, не то зеленые, с изображениями какого-то старика.
- Доллары в вентиляции, -- задумчиво сказал первый... - Ваш пакетик?
- Нет! Подбросили враги!
- Это бывает, - согласился первый... - Ну что же, надо остальные сдавать.
Никанор Иванович судорожно открыл портфель, но там не было ничего: ни Степиного письма, ни контракта, ни иностранцева паспорта, ни денег, ни контрамарки. С тем его и увели.
А еще через час неизвестный гражданин явился в квартиру № 11, выманил пальцем в переднюю Тимофея Квасцова и вместе с ним пропал.

Глава XI. РАЗДВОЕНИЕ ИВАНА
Из заявления Ивана насчет страшного консультанта ничего не вышло. Начав с Берлиоза, он как-то незаметно перешел к Понтию Пилату и принялся подробно излагать историю прокуратора, даже попытался его нарисовать, а затем - кота на задних лапах. А когда началась гроза, Иван почувствовал себя совсем обессиленным, и вот теперь он сидел на кровати, тихо плача. Ему сделали укол в руку и сказали, что все пройдет и все забудется. Иван и вправду успокоился. Теперь он рассуждал так: “Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что Берлиоз попал под трамвай?.. Я, в сущности, и не знал-то как следует покойника... Чего это я взбесился на этого загадочного консультанта, мага и профессора с пустым и черным глазом? К чему вся эта нелепая погоня за ним в подштанниках и со свечечкой в руках, а затем и дикая петрушка в ресторане?” - “Но-но-но, - вдруг сурово сказал прежний Иван Ивану новому, - про то, что голову Берлиозу-тоотрежет, ведь он все-таки знал заранее? Как же не волноваться?” “Что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку, - возражал новый Иван ветхому, прежнему Ивану. - Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Человек лично был знаком с Понтием Пилатом! И вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на Патриарших, не умнее ли было бы вежливо расспросить о том, что было далее с Пилатом и этим арестованным Га-Ноцри?” Подумаешь, задавило редактора журнала! Ну, будет другой редактор... Сон крался к Ивану, и кот прошел мимо, и на балконе возникла таинственная фигура и погрозила Ивану пальцем. И этот мужчина, прижимая палец к губам, прошептал: “Тесс!”

Глава XII. ЧЕРНАЯ МАГИЯ И ЕЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ
Первое отделение состояло из выступления семьи велосипедистов Джул-ли. Григорий Данилович Римский сидел в своем кабинете и кусал губы. К необыкновенному исчезновению Лиходеева присоединилось совершенно непредвиденное исчезновение администратора Варенухи. Оказалось, к тому же, что телефоны в Варьете не работают. Курьер сообщил о прибытии иностранного артиста. Финдиректора почему-то передернуло, и мрачный, как туча, он отправился принимать гастролера, потому что больше было некому.
“Прибывшая знаменитость поразила всех своим невиданным по длине фраком дивного покроя и тем, что явилась в черной полумаске. Но удивительнее всего были двое спутников черного мага: длинный клетчатый в треснувшем пенсне и черный жирный кот, который, войдя в уборную на задних лапах, совершенно непринужденно сел на диван...” В ответ на вопрос Римского, где аппаратура артиста, помощник мага проверещал, что аппаратура всегда при них. Повертев перед глазами Римского узловатыми пальцами, он внезапно вытащил из-за уха у кота золотые часы Римского с цепочкой, бывшие до того у финдиректора в жилетном кармане. Кот проделал фокус еще почище. Он, поднявшись с дивана, на задних лапах подошел к подзеркальному столику, передней лапой вытащил пробку из графина, налил воды в стакан, выпил ее, водрузил пробку на место и гримировальной тряпкой вытер усы. Прозвенел третий звонок, и все повалили из уборной вон.
Погас свет в зале, осветилась рампа, перед публикой предстал знакомый всей Москве конферансье Жорж Бенгальский - “полный, веселый как дитя человек с бритым лицом, в помятом фраке и несвежем белье”. Он отпустил банальнейшую шутку, прошедшую в молчании публики, и объявил о выступлении знаменитого иностранного артиста мосье Воланда с сеансом черной магии. Далее он заявил, что самое интересное не столько сама магия, сколько ее разоблачение, и поскольку “мы все как один и за технику, и за ее разоблачение, то попросим господина Воланда!”. Выход мага с его длинным помощником и котом, шедшим на задних лапах, очень понравился публике. Маг потребовал кресло, и оно тут же появилось неизвестно откуда. Последовал не очень толковый (с неумным вмешательством со стороны Бенгальского) разговор мага с Фаготом-Коровьевым, затем фокус с картами, исполненный Фаготом и котом. Публика была в восторге. Фагот тыкнул пальцем в партер и объявил, что колода находится в кармане у такого-то вместе с трехрублевкой и повесткой в суд по делу об уплате алиментов. Там она и оказалась, и Фагот оставил ее ему на память. Тут кто-то
прокричал с галерки, что это старая штука, они все из одной компании. Фагот тут же объявил, что колода в кармане у кричавшего. И оказались это не карты, а червонцы! Какой-то толстяк в середине партера попросил сыграть и с ним в такую колоду. “Авек плезир! - отозвался Фагот, - но почему же с вами одними? Все примут горячее участие! Прошу глядеть вверх!” Он бабахнул из пистолета, и из-под купола посыпались в зал белые бумажки. Денежный дождь все густел. Зрители кинулись их ловить, дело дошло до схваток, мордобоя и выводов из зала. Атмосфера накалялась, но Фагот внезапно прекратил этот денежный дождь, дунув в воздух. И тут вмешался Бенгальский. Он заявил, что это был случай так называемого массового гипноза, чисто научный опыт. Сейчас эти, якобы денежные, бумажки исчезнут. Он зааплодировал - но больше ни единый человек в зале. Наступило полное молчание, прерванное Фаготом: “Это опять-таки случай так называемого вранья, - объявил.он... - бумажки, граждане, настоящие! Между прочим, этот, - Фагот указал на Бенгальского, - мне надоел... Что бы нам такое с ним сделать?” Суровый голос на галерке предложил оторвать ему голову. Идея Фаготу понравилась. “Бегемот! - закричал он коту, - делай!” И произошло невиданное. Кот махнул, как пантера, на грудь Бенгальскому, а оттуда перескочил на голову и в два поворота сорвал ее с шеи. Зал взорвался криками ужаса. Кот передал голову Фаготу и... грозно спросил: “Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь?” - “Не буду больше!” - прохрипела голова. В зале гремели крики: “Простить! Простить!” Замаскированный маг громко приказал: “Наденьте голову”. Кот нахлобучил голову на шею, даже шрама не осталось. Фагот поднял сидящего Бенгальского на ноги, сунул ему в карман пачку червонцев и выпроводил со сцены. Конферансье увезли на машине “скорой помощи”, но публика этого совершенно не заметила. Фагот развернул на сцене нечто необычайное. Он открыл дамский магазин - с персидскими коврами на полу, с громадными зеркалами, с витринами, в которых было множество парижских женских платьев, сотни дамских шляп, сотни же туфель, с гранеными флаконами и тюбиками губной помады. Черт знает откуда взявшаяся рыжая девица в черном туалете, со шрамом на шее, стояла, улыбаясь, у витрин. Фагот принялся приглашать желающих выбрать себе то, что понравится. Наконец нашлась одна смелая брюнетка, которая выбрала себе туфли и платье, зашла за занавеску, и когда появилась снова, партер ахнул - так она была хороша. Тут зрительницы ринулись к сцене, исчезали за занавеской и появлялись преображенными. Фагот объявил, что магазин закрывается до завтрашнего вечера через одну минуту. Женщины в панике хватали что попало. Ровно через минуту грянул пистолетный выстрел, все исчезло. Последней исчезла гора старых платьев и обуви. Сцена снова стала пуста и строга.
Из ложи № 2 послышался приятный и настойчивый баритон, которому хотелось разоблачения фокусов с денежными бумажками и особенно возвращения Бенгальского на сцену. Говорил почетный гость вечера Аркадий Аполлонович Семплеяров, председатель Акустической комиссии московских театров. Он сидел в ложе с супругой и с дальней родственницей, начинающей актрисой, приехавшей из Саратова и проживавшей в квартире Аркадия Аполлоновича и его супруги. Началась небольшая перепалка между Фаготом, по мнению которого публика вроде бы не требовала никаких разоблачений, и Семплеяровым. В конце концов Фагот заявил, что, так и быть, произойдет разоблачение. Разоблачил он самого Семплеярова, который вче-ра вечером был якобы на заседании Акустической комиссии, а на самом деле пребывал в гостях у артистки Милици Андреевны Покобатько, где пробыл около четырех часов. Молодая родственница Аркадия Аполлонови-ча истерически расхохоталась. Она поняла теперь, почему роль Луизы досталась не ей. Внезапно размахнувшись зонтиком, она ударила Аркадия Апол-лоновича по голове. В этот момент кот подскочил к рампе и рявкнул на весь театр человеческим голосом: “Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!” “Ополоумевший дирижер, не отдавая себе отчета в том, что делает, взмахнул палочкой, и оркестр не заиграл, и даже не грянул, и даже не хватил, а именно, по омерзительному выражению кота, урезал какой-то невероятный, ни на что не похожий по развязности своей марш”. В Варьете началось столпотворение вавилонское. Слышались хохот и бешеные крики. Тем временем сцена опустела, и Фагот, равно как и наглый котяра Бегемот, растаяли в воздухе, исчезли, как раньше исчез маг.

Глава XIII. ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ
“Итак, неизвестный погрозил Ивану пальцем и прошептал: “Тсс!” Иван спустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осторожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым носом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком волос человек лет примерно тридцати восьми”.
Убедившись, что Иван один, он осторожно вошел. Одет он был, как и Иван, - в больничное. Пришедший спрятал в карман связку ключей и попросил разрешения сесть в кресло. Как попал он сюда, ведь балконные решетки заперты на замок? Оказалось, незнакомец стащил связку ключей у уборщицы. Тогда почему он не убежит из больницы? - Во-первых, высоко прыгать, а во-вторых, некуда бежать. “Но вы, надеюсь, не буйный? - заволновался незнакомец. - А то я не... не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде... особенно людского крика”. Иван признался, что вчера “засветил одному в морду”. Гостю не понравилось выражение “засветил в морду”. Ведь у человека все-таки лицо, а не морда. “Ох, как мне не везет!” - воскликнул незнакомец, узнав, что Иван поэт. Ему не нравятся его стихи, хотя он их и не читал. Иван признался, что и сам считает свои стихи “чудовищными”. “Не пишите больше!” -попросил гость умоляюще. Иван поклялся. Гость сообщил, что в 119-ю комнату привезли новенького, который бормочет про вентиляцию и про нечистую силу на Садовой.
Так из-за чего же попал сюда Иван Бездомный? Узнав, что из-за Понтия Пилата, пришедший был потрясен совпадением. “Расскажите!” Робея и запинаясь, потом осмелев, Иван начал рассказывать вчерашнюю историю на Патриарших прудах. Было видно, что гость не принимает Ивана за сумасшедшего. Иван подробно рассказал все, что было, добравшись, наконец, до того момента, как Понтий Пилат в белой мантии с кровавым подбоем вышел на балкон.
“О, как я угадал! О, как я все угадал!” - прошептал гость. Рассказав под конец про происшествие в Грибоедове, Иван грустно закончил: “И вот я и оказался здесь”. Гость стал успокаивать Ивана. Тот, возбужденный, потребовал от него сказать, кто же это был на Патриарших? Сатана - вот с кем встретился Иван. “Не может этого быть! Его не существует!” - “Уж кому-кому, но не вам это говорить”. Иван замолчал. Гость признался, что стал догадываться, о ком идет речь, с самого начала рассказа Ивана. Но Берлиоз... ведь он кое-что читал. Должен был его узнать. Вы-то, конечно... Ведь вы человек невежественный? Иван согласился. Ведь можно было даже узнать по лицу, разные глаза, брови! Наверняка Иван не слыхал даже и оперу “Фауст”? Но Берлиоз... То, что рассказал Иван, бесспорно, было в действительности. Тот, кого он встретил, был и у Пилата, и на завтраке у Канта, а теперь он навестил Москву. “Как-нибудь его надо изловить!” - не совсем уверенно поднял голову в новом Иване прежний, еще не окончательно добитый Иван. Гость жалеет, что это не он повстречался с Сатаной. Он бы за эту встречу отдал бы даже связку ключей - просто у него больше ничего нет. Он нищий. “А зачем он вам понадобился?” Гость долго не отвечал, потом рассказал, что и сам сидит здесь, как Иван, из-за Понтия Пилата. Год назад он написал о Пилате роман. “Вы писатель?” - “Я - мастер”, - сурово сказал незнакомец и, достав из кармана засаденную черную шапочку с вышитой на ней буквой “М”, надел ее на голову. “Она своими руками сшила ее мне”, - таинственно добавил он. Фамилии своей он не сказал, заявив, что у него ее больше нет, он отказался от нее. Иван мягко попросил рассказать хотя бы о романе. Незнакомец начал свою историю.
...Он историк по образованию и еще два года назад работал в одном московском музее и занимался переводами. Он знает несколько языков. Ни родных, ни знакомых в Москве у него не было.
И вот однажды он выиграл сто тысяч рублей. И вот как он поступил: купил книг, бросил свою отвратительную комнату на Мясницкой и снял подвальчик близ Арбата - две комнаты в подвале маленького домика в садике. Бросил службу в музее и начал сочинять роман о Понтий Пилате. Мастер с тоской описывает свою прекрасную жизнь в этом подвальчике. А весной случилось нечто еще гораздо более восхитительное. Пахла сирень, и Пилат летел к концу. “Белая мантия, красный подбой! Понимаю!” - воскликнул Иван. “Именно так! Пилат летел к концу, и я уже знал, что последними словами романа будут: “...пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат”. Мастер пошел прогуляться и зайти в ресторан поесть. Глядя широко раскрытыми глазами на луну, гость продолжил свой рассказ.
Эта женщина несла желтые цветы, которые он ненавидит. С Тверской она повернула в переулок и обернулась. Она глядела именно на него. И его поразила не столько ее красота, сколько необыкновенное одиночество в глазах. Они шли по разным сторонам переулка. Он чувствовал, что с ней надо заговорить, и не мог. Она заговорила первая: “Нравятся ли вам мои цветы?” _ “Нет”. Она поглядела удивленно, а он вдруг понял, что всю жизнь любил именно эту женщину. Она бросила цветы в канаву. Иван просит рассказывать дальше и ничего не пропускать. Мастер вытер неожиданную слезу рукавом и продолжал: “Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!” Она говорила, что вышла в тот день с желтыми цветами, чтобы он наконец ее нашел, и что если бы этого не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста. Она была замужем, он тоже был когда-то женат... но любили они друг друга давным-давно, не зная друг друга...
Она приходила к нему в подвальчик каждый день, а он ждал ее с замиранием сердца. Они стали совершенно неразлучны. Оба решили, что столкнула их на углу переулка и Тверской сама судьба и что созданы они друг для друга навек. Он работал, а она перечитывала написанное, а перечитав, шила вот эту самую шапочку. Она сулила славу, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Она говорила, что в романе ее жизнь.
Роман был дописан в августе и перепечатан машинисткой в пяти экземплярах. “И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь кончилась”, - прошептал мастер. Рассказ его стал более бессвязен. Его ужасно поразил редактор, к которому он пришел. Его больше интересовало, кто таков автор, давно ли пишет, ведь о нем ничего не было слышно раньше. Он задал совсем идиотский вопрос: кто это его надоумил сочинить роман на такую странную тему? Мастеру все это надоело, и он спросил напрямик, напечатают ли его роман или нет. Оказалось, все зависело от критиков Латунского и Аримана и литератора Мстислава Лавровича. Мастер пришел через две недели, и ему сказали, что вопрос о напечатании романа отпадает. Рассказ Иванова гостя становился все путанее... Он говорил про косой дождь и отчаяние в подвальчике, о том, что он ходил куда-то еще. Из его слов Иван догадался, что какой-то другой редактор напечатал большой отрывок вкладным листом в газете. И тут посыпались статьи Аримана, Лавровича, Латунского. Автора обвиняли в том, что он пытается протащить в печать апологию Иисуса Христа, надо ударить по пилатчине и тому богомазу, который вздумал протащить ее в печать. Статья Латунского называлась: “Воинствующий старообрядец”.
Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан, делать было больше нечего, и они сидели на коврике у печки и смотрели в огонь. Стали расставаться чаще, чем раньше. И тут у него завелся друг, журналист Ало-изий Могарыч. Он рассказал, что холост, живет рядом примерно в т.акой же квартирке и ему там тесно. На жену мастера этот Алоизий произвел отталкивающее впечатление. Мастер думал иначе. Алоизий заставил его прочесть ему весь роман, отозвался очень лестно.
А статьи все не прекращались. Над первыми из них мастер смеялся. Второй стадией было удивление. А затем пришла третья стадия - страха. Страха вообще. Например, он стал бояться темноты. Жена похудела и побледнела, говорила, что надо все бросить и уехать на юг к Черному морю, потратив все оставшиеся деньги. Она сказала, что сама купит билет. Мастер отдал ей все десять тысяч, которые еще оставались. Она удивилась, зачем так много, но он сказал, что боится воров и просит ее поберечь деньги до отъезда. Она сказала, что придет завтра. Это было в сумерки, в половине октября. Она ушла, а он лег и заснул, не зажигая лампы. Он лег заболевающим, проснулся больным. Ему казалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату, и он захлебнется в ней, как в чернилах. Он с трудом добрался до печки и разжег ее. Нашел в передней вино и стал пить из горлышка. Страх немного притупился. Он сидел перед открытыми дверцами печи и шептал: “Догадайся, что со мною случилась беда. Приди, приди, приди!” Но никто не шел. Тогда случилось последнее. Мастер принялся бросать в печь свой роман. В это время кто-то стал царапаться в окно. Это была она. Она еще успела выхватить из огня одну обгоревшую лишь по краям пачку, повалилась на диван и судорожно заплакала. Когда она утихла, мастер сказал ей, что возненавидел этот роман, что он болен, ему страшно.
“Вот так приходится платить за ложь, - говорила она, - и больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне не хочется это делать таким образом”. Мужа вызвали внезапно на завод, но завтра утром она с ним объяснится, скажет, что любит другого, и навсегла вернется сюда. “Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у тебя”. Это и были ее последние слова в моей жизни”.
Больной на минуту скрылся на балконе, потом, вернувшись, сообщил, что в 120-ю комнату привезли человека, который просит вернуть ему голову. В коридоре еще не утих шум, когда гость начал говорить Ивану на ухо так тихо, что то, что он рассказал, стало известно лишь одному поэту, за исключением первой фразы: “Через четверть часа после того, как она покинула меня, ко мне в окна постучали”. То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень волновало его. Страх и ярость были в его глазах. Когда перестали доноситься звуки извне, гость заговорил громче. Вот так, в половине января, в том же самом пальто, только с оборванными пуговицами, мастер оказался на улице. В его бывших комнатах играл патефон. Идти было некуда. Он попросил шофера грузовика привезти его сюда. Иван удивлен: почему мастер не дал знать о себе ей? Но, по мнению мастера, разве можно посылать письма, имея такой адрес? “Сделать ее несчастной? На это я не способен”. Мастер находится здесь уже около четырех месяцев, считает себя неизлечимым. Иван просит его рассказать, что было дальше с Иешуа и Пилатом. Гость не хочет говорить. Он уходит.